Работа значит для нас все. На протяжении веков – скажем, с 1650 года – мы верили, что она формирует характер (пунктуальность, инициативность, честность, самодисциплину и так далее). Мы также полагали, что рынок труда, на который мы обращаемся в поисках работы, был относительно эффективным в распределении возможностей и доходов. И мы верили, что, даже если это отстой, работа придает смысл, цель и упорядочивает нашу повседневную жизнь – во всяком случае, мы уверены, что она помогает нам вставать с постели, оплачивать счета, заставляет чувствовать ответственность и удерживает нас подальше от дневного просмотра телевизора.
Эти убеждения больше не являются правдоподобными. На самом деле, они стали нелепыми, потому что работы не хватает, а того, что есть, не хватит на оплату счетов – если, конечно, вы не устроились на работу наркоторговцем или банкиром с Уолл-стрит, став гангстером в любом случае.
В наши дни все, от левых до правых – от экономиста Дина Бейкера до социолога Артура Си Брукса, от Берни Сандерса до Дональда Трампа, – обращаются к этому кризису на рынке труда, выступая за «полную занятость», как будто наличие работы — это само собой разумеющееся благо, каким бы опасным оно ни было каким бы требовательным или унизительным это ни было. Но «полная занятость» — это не способ восстановить нашу веру в упорный труд, или в игру по правилам, или во что-то еще, что звучит заманчиво. Официальный уровень безработицы в Соединенных Штатах уже ниже 6%, что довольно близко к тому, что экономисты привыкли называть «полной занятостью», но неравенство в доходах ничуть не изменилось. Дерьмовая работа для всех не решит социальных проблем, с которыми мы сталкиваемся сейчас.
Не верьте мне на слово, посмотрите на цифры. Уже сейчас четверть взрослых, фактически занятых в США, получают заработную плату, которая ниже официальной черты бедности, и, таким образом, пятая часть американских детей живет в бедности. Почти половина трудоустроенных взрослых в этой стране имеют право на получение продовольственных талонов (большинство из тех, кто имеет на это право, не подают заявления). Рынок труда, как и большинство других, переживает кризис.
Те рабочие места, которые исчезли во время Великой рецессии, просто не вернутся, независимо от того, что говорит вам уровень безработицы – чистый прирост рабочих мест с 2000 года по–прежнему равен нулю, — а если они и восстанут из мертвых, то будут зомби, эти временные рабочие места, работа на неполный рабочий день или работа с минимальной заработной платой когда начальство переносит вашу смену с недели на неделю: добро пожаловать в Wal-Mart, где действуют продовольственные талоны.
И не говорите мне, что повышение минимальной заработной платы до 15 долларов в час решит проблему. Никто не может сомневаться в моральной значимости этого движения. Но при таком уровне оплаты труда официальную черту бедности можно преодолеть, только работая 29 часов в неделю. В настоящее время минимальная заработная плата на федеральном уровне составляет 7,25 доллара. Работая по 40 часов в неделю, вы должны зарабатывать 10 долларов в час, чтобы достичь официальной черты бедности. В чем, собственно, смысл получать зарплату, которая не соответствует прожиточному минимуму, кроме как для того, чтобы доказать, что у вас есть трудовая этика?
Но, подождите, не является ли наша нынешняя дилемма всего лишь переходной фазой бизнес-цикла? А как же рынок труда будущего? Разве предсказатели конца света, эти чертовы мальтузианцы, всегда оказывались неправы из-за роста производительности, появления новых сфер деятельности, новых экономических возможностей? Ну, да, до сегодняшнего дня. Поддающиеся измерению тенденции за последние полвека и правдоподобные прогнозы на следующие полвека слишком эмпирически обоснованы, чтобы отмахиваться от них как от мрачной науки или идеологического надувательства. Они похожи на данные об изменении климата – вы можете отрицать их, если хотите, но тогда вы будете выглядеть полным идиотом.
Например, оксфордские экономисты, изучающие тенденции в сфере занятости, говорят нам, что почти половина существующих рабочих мест, включая те, которые связаны с «нестандартными когнитивными задачами» — например, с мышлением, – подвержены риску смерти из–за компьютеризации в течение 20 лет. Они развивают выводы, к которым пришли два экономиста Массачусетского технологического института в книге «Гонка против машин» (2011). Тем временем представители Кремниевой долины, выступающие с докладами на TED, начали говорить о «избытке людей» в результате того же процесса – кибернетизированного производства. «Восстание роботов», новая книга, в которой цитируются именно эти источники, — это социальная наука, а не научная фантастика.
Так что наша Великая рецессия – не обманывайте себя, она еще не закончилась – это не только экономическая катастрофа, но и моральный кризис. Вы могли бы даже сказать, что это духовный тупик, потому что это заставляет нас задаться вопросом, какие социальные рамки, кроме работы, позволят сформировать характер, или же сам характер – это то, к чему мы должны стремиться. Но именно поэтому это еще и интеллектуальная возможность: это заставляет нас представить мир, в котором работа больше не формирует наш характер, не определяет наши доходы и не доминирует в нашей повседневной жизни.
Что бы вы делали, если бы вам не нужно было работать, чтобы получать доход?
Короче говоря, это позволяет нам сказать: хватит уже. К черту работу.
Конечно, этот кризис заставляет нас задуматься: что будет после работы? Что бы вы делали, если бы ваша работа не была внешней дисциплиной, которая организует вашу повседневную жизнь – социальным императивом, который заставляет вас вставать и отправляться на фабрику, в офис, магазин, склад, ресторан, где бы вы ни работали, и, как бы сильно вы ее ни ненавидели, удерживает вас возвращаешься? Что бы вы делали, если бы вам не нужно было работать, чтобы получать доход?
И каким было бы общество и цивилизация, если бы нам не приходилось «зарабатывать» на жизнь, если бы досуг был не нашим выбором, а уделом? Стали бы мы зависать в местном Starbucks с открытыми ноутбуками? Или добровольно обучать детей в менее развитых странах, таких как Миссисипи? Или весь день курить травку и смотреть реалити-шоу?
Я не предлагаю здесь причудливый мысленный эксперимент. На данный момент это практические вопросы, потому что рабочих мест не хватает. Поэтому пришло время задать еще более практические вопросы. Как вы зарабатываете на жизнь без работы – можете ли вы получать доход, не работая на нее? Возможно ли это, для начала, а затем, что самое сложное, этично ли это? Если бы вас воспитывали в убеждении, что работа – это показатель вашей ценности для общества, как большинство из нас, было бы это похоже на обман, если бы вы получали что–то бесплатно?
У нас уже есть некоторые предварительные ответы, потому что все мы в той или иной степени получаем пособие по безработице. Самым быстрорастущим компонентом доходов домохозяйств с 1959 года были «трансфертные платежи’ от правительства. На рубеже 21–го века 20% всех доходов домохозяйств приходилось на этот источник — на то, что иначе называется социальным обеспечением или «льготами’. Без этой надбавки к доходу половина взрослых, работающих полный рабочий день, жила бы за чертой бедности, а большинство работающих американцев имели бы право на получение продовольственных талонов.
Но доступны ли эти трансфертные выплаты и «льготы» как с экономической, так и с моральной точки зрения? Продолжая и расширяя их, субсидируем ли мы лень или обогащаем дискуссию об основах хорошей жизни?
Трансфертные платежи или «льготы», не говоря уже о бонусах с Уолл-стрит (разговоры о получении чего-то задаром), научили нас отделять получение дохода от производства товаров, но теперь, в связи с окончанием работы, этот урок нуждается в переосмыслении. Независимо от того, как вы рассчитываете федеральный бюджет, мы можем позволить себе быть опекунами нашего брата. На самом деле вопрос не в том, хотим ли мы этого, а в том, какими мы хотим быть.
Я знаю, о чем вы думаете – мы не можем себе этого позволить! Но да, мы можем, и очень легко. Мы произвольно увеличиваем размер взносов на социальное страхование, который сейчас составляет 127 200 долларов, и мы повышаем налоги на корпоративный доход, обращая вспять революцию Рейгана. Эти два шага решают фальшивую финансовую проблему и создают экономический профицит там, где мы теперь можем измерить моральный дефицит.
Конечно, вы скажете – как и все экономисты, от Дина Бейкера до Грега Мэнкью, слева направо, – что повышение налогов на доходы корпораций является сдерживающим фактором для инвестиций и, следовательно, создания рабочих мест. Или что это заставит корпорации уехать за границу, где налоги ниже.
Но на самом деле повышение налогов на корпоративные доходы не может иметь таких последствий.
Давайте вернемся к прошлому. Корпорации уже довольно давно являются «многонациональными». В 1970-х и 80-х годах, до того, как вступило в силу подписанное Рональдом Рейганом снижение налогов, примерно 60% промышленных импортных товаров производилось американскими компаниями в оффшорных зонах, за границей. С тех пор этот процент вырос, но ненамного.
Проблема не в китайских рабочих, а в бездомном, бесцельном идиотизме корпоративной бухгалтерии. Вот почему решение Citizens United от 2010 года о применении положений о свободе слова к расходам на предвыборную кампанию вызывает смех. Деньги — это не слова, так же как и шум. Верховный суд создал живое существо, нового человека, из остатков общего права, создав реальный мир, более пугающий, чем его кинематографический эквивалент: скажем, «Франкенштейн», «Бегущий по лезвию бритвы» или, совсем недавно, «Трансформеры».
Но суть в следующем. Большинство рабочих мест создаются не за счет частных, корпоративных инвестиций, поэтому повышение налогов на доходы корпораций не повлияет на занятость. Вы не ослышались. С 1920-х годов наблюдается экономический рост, несмотря на то, что чистые частные инвестиции сократились. Что это значит? Это означает, что прибыль не имеет смысла, кроме как как способ заявить вашим акционерам (и специалистам по враждебным поглощениям) о том, что ваша компания является действующим предприятием, процветающим бизнесом. Вам не нужна прибыль для «реинвестирования», финансирования расширения штата сотрудников или производства вашей компании, как наглядно продемонстрировала недавняя история Apple и большинства других корпораций.
Я знаю, что формировать свой характер с помощью работы глупо, потому что преступление окупается. С таким же успехом я мог бы стать гангстером
Таким образом, инвестиционные решения руководителей компаний оказывают лишь незначительное влияние на занятость. Обложение налогом прибыли корпораций для финансирования государства всеобщего благосостояния, которое позволяет нам любить наших соседей и быть защитниками наших братьев, — это не экономическая проблема. Это нечто иное – интеллектуальный вопрос, моральная головоломка.
Когда мы верим в упорный труд, мы стремимся к формированию характера; но мы также надеемся или ожидаем, что рынок труда будет распределять доходы справедливо и рационально. И в этом загвоздка, они действительно взаимосвязаны. Характер может быть сформирован на работе только тогда, когда мы видим, что существует понятная и оправданная связь между прошлыми усилиями, приобретенными навыками и нынешним вознаграждением. Когда я вижу, что ваш доход совершенно непропорционален производству вами реальных ценностей, товаров длительного пользования, которые все остальные могут использовать и ценить (и под «долговечными» я имею в виду не только материальные вещи), я начинаю сомневаться в том, что характер — это следствие упорного труда.
Когда я вижу, например, что вы зарабатываете миллионы, отмывая деньги наркокартелей (HSBC), или продавая плохие бумаги управляющим взаимными фондами (AIG, Bear Stearns, Morgan Stanley, Citibank), или наживаясь на заемщиках с низким доходом (Bank of America), или покупая голоса в Конгрессе (все вышеперечисленное) – обычный бизнес на Уолл–стрит — хотя я едва сводю концы с концами за счет заработка на моей постоянной работе, я понимаю, что мое участие на рынке труда нерационально. Я знаю, что формировать свой характер с помощью работы глупо, потому что преступление окупается. С таким же успехом я мог бы стать гангстером, как ты.
Вот почему экономический кризис, такой как Великая рецессия, является также моральной проблемой, духовным тупиком и интеллектуальной возможностью. Мы сделали так много ставок на социальную, культурную и этическую значимость работы, что, когда рынок труда терпит крах, как это часто бывает, мы теряемся в догадках о том, что произошло, или о том, как сориентироваться в другом понимании работы и рынков.
И под ‘нами’ я подразумеваю практически всех нас, от левых до правых, потому что все так или иначе хотят вернуть американцев к работе – «полная занятость» является целью правых политиков не в меньшей степени, чем экономистов левого толка. Различия между ними заключаются в средствах, а не в целях, и эти цели включают в себя такие неосязаемые аспекты, как приобретение репутации.
Это означает, что все удвоили выгоды от работы как раз в тот момент, когда она достигла критической точки. Обеспечение «полной занятости» стало двухпартийной целью в тот самый момент, когда это стало и невозможным, и ненужным. Что-то вроде закрепления рабства в 1850-х годах или сегрегации в 1950-х годах.
Почему?
Потому что работа значит все для нас, жителей современного рыночного общества, независимо от того, по–прежнему ли она формирует твердый характер и рационально ли распределяет доходы, и совершенно независимо от необходимости зарабатывать на жизнь. Это было основой большинства наших представлений о хорошей жизни с тех пор, как Платон соотнес мастерство с возможностью возникновения идей как таковых. Это был наш способ бросить вызов смерти, создавая и ремонтируя долговечные вещи, которые, как мы знаем, прослужат дольше отведенного нам времени на земле, потому что, когда мы их создаем или ремонтируем, они учат нас, что мир за пределами нас – мир до и после нас – имеет свои собственные принципы реальности.
Подумайте о масштабах этой идеи. Работа — это способ продемонстрировать различия между мужчинами и женщинами, например, путем объединения понятий «отцовство» и «кормилец», а затем, в последнее время, их разделения. Начиная с 17–го века, мужественность и женственность определялись – не обязательно достигались — их положением в моральной экономике, как работающих мужчин, получающих заработную плату за создание ценности на рабочем месте, или как работающих женщин, которым ничего не платили за их производство и содержание семей. Конечно, сейчас эти определения меняются, поскольку меняется значение понятия «семья», а также глубокие и параллельные изменения на рынке труда – появление женщин является лишь одним из них – и в отношении к сексуальности.
Когда исчезает работа, гендерные различия, создаваемые рынком труда, размываются. Когда количество социально необходимой рабочей силы сокращается, то, что мы когда–то называли женской работой – образование, здравоохранение, сфера услуг — становится нашей основной отраслью, а не «третичным» аспектом измеримой экономики. Труд, основанный на любви, заботе друг о друге и обучении тому, как быть опорой нашему брату, – общественно полезный труд – становится не просто возможным, но и в высшей степени необходимым, и не только в семьях, где любовь всегда доступна. Нет, я имею в виду, там, в большом-большом мире.
Труд также был американским способом создания «расового капитализма», как его теперь называют историки, с помощью рабского труда, каторжного труда, издольщины, а затем сегрегированных рынков труда – другими словами, «системы свободного предпринимательства», построенной на руинах чернокожих, экономического здания, оживленного, насыщенный и детерминированный расизмом. В Соединенных Штатах никогда не было свободного рынка труда. Как и на любом другом рынке, на нем всегда существовала законная, систематическая дискриминация чернокожего населения. Можно даже сказать, что этот застрахованный рынок породил все еще распространенные стереотипы афроамериканской лени, исключив чернокожих работников из оплачиваемой занятости, загнав их в гетто с восьмичасовым рабочим днем.
И все же, и все же. Хотя работа часто влечет за собой подчинение, послушание и иерархию (см. выше), именно на ней многие из нас, вероятно, большинство из нас, последовательно выражают свое глубочайшее человеческое желание — освободиться от навязанного извне авторитета или обязательств, быть самодостаточными. На протяжении веков мы определяли себя по тому, что мы делаем, по тому, что мы производим.
Но к настоящему времени мы должны знать, что это определение самих себя подразумевает принцип продуктивности – от каждого в соответствии с его способностями, каждому в соответствии с его созданием реальной ценности посредством труда – и привязывает нас к бессмысленной идее, что мы стоим ровно столько, сколько рынок труда может зафиксировать в качестве цены. К настоящему времени мы должны также знать, что этот принцип определяет определенный путь к бесконечному росту и его верному спутнику — деградации окружающей среды.
Как изменится природа человека, если аристократическая привилегия досуга станет неотъемлемым правом каждого?
До сих пор принцип продуктивности действовал как принцип реальности, благодаря которому американская мечта казалась правдоподобной. ‘Усердно работай, играй по правилам, добивайся успеха» или «Ты получаешь то, за что платишь, ты добиваешься своего, ты по праву получаешь то, что честно заработал» – такие проповеди и увещевания когда-то придавали смысл миру. Во всяком случае, они не звучали бредово. Сейчас они звучат.
Таким образом, приверженность принципу продуктивности угрожает общественному здоровью, а также планете (на самом деле, это одно и то же). Обязывая нас делать невозможное, мы становимся безумцами. Лауреат Нобелевской премии по экономике Ангус Дитон сказал нечто подобное, когда объяснял аномальные показатели смертности среди белых людей в Библейском поясе тем, что они «утратили представление о своей жизни» — предположив, что они потеряли веру в американскую мечту. Для них трудовая этика — это смертный приговор, потому что они не могут жить в соответствии с ней.
Таким образом, приближающийся конец работы поднимает самые фундаментальные вопросы о том, что значит быть человеком. Начнем с того, какие цели мы могли бы выбрать, если бы работа – экономическая необходимость – не отнимала у нас большую часть времени бодрствования и творческой энергии? Какие очевидные, но неизвестные возможности тогда открылись бы? Как изменится сама природа человека, когда древняя аристократическая привилегия досуга станет неотъемлемым правом человека как такового?
Зигмунд Фрейд настаивал на том, что любовь и работа являются неотъемлемыми составляющими здорового человека. Конечно, он был прав. Но сможет ли любовь пережить окончание работы как добровольный спутник хорошей жизни? Можем ли мы позволить людям получать что–то бесплатно и при этом относиться к ним как к нашим братьям и сестрам — как к членам любимого сообщества? Можете ли вы представить себе момент, когда вы только что встретили привлекательного незнакомца на вечеринке или вы ищете кого-то в Интернете, кого угодно, но не спрашиваете: «Итак, чем ты занимаешься?»
У нас не будет никаких ответов, пока мы не признаем, что работа сейчас значит для нас все, а в будущем – нет.