ГАРМОНИЯ КАК ФИЛОСОФСКАЯ КАТЕГОРИЯ

Автор: Р. Х. Лукманова

Категория «гармония» имеет давнюю историю. Она разрабатывалась еще в античной философии, и наибольшее значение для всей западноевропейской философской мысли имеют, по всей видимости, пи­фагорейские представления о гармонии мироздания.

Ю. А. Жданов отмечает, что древние греки обозначали 3 этапа развертывания мироздания: Ха­ос — Космос — Экос [1, с. 28-34]. Если Космос — это некая упорядоченность, организация бытия, то Экос — не просто организация, а оптимальная орга­низация, «как должно». Экос имеет явную этиче­скую и эстетическую окраску. Восхищает тот факт, что античные мыслители, пытаясь познать тайны мироздания/Космоса, уже видели возможность его совершенствования. Убежденность Сократа в том, что знание несет только добро, предвкушение гре­ческими натурфилософами развития мира от про­сто порядка к благому порядку, может показаться наивным в эпоху постмодерна. Однако, по нашему убеждению, лучшие умы человечества за всю исто­рию его существования осознанно или неосознанно разделяли этот древнегреческий оптимизм. Дока­зывается это просто: все они хотели улучшить ми­роздание, хотя бы путем объяснения, прояснения его, тратили всю свою энергию, жизнь на размыш­ления, не имеющие, казалось бы, никакой утили­тарной ценности. Но все эти «бесполезные» фило­софствования действительно изменяли мир. Каки­ми бы нам не виделись перспективы современной цивилизации, какие бы мрачные антиутопии мы не создавали, в конечном итоге человек верит, что лучшее впереди. Иначе — зачем жить?

Интересна в ракурсе нашего исследования предложенная современным отечественным фило­софом В. Н. Сагатовским философия развивающей­ся гармонии. Он утверждает и «онтоантрополо­гизм», и «антропокосмизм». Ничего принципиаль­но нового здесь нет. Все сводится к тому, что «че­ловек — это звучит гордо» и хорошо бы прекрасны­ми делами и созиданием подкрепить это звучание. Однако пафос и общий оптимистический настрой философии В. Н. Сагатовского вполне понятен и
разделяется нами. «Если мы не хотим,- пишет Са- гатовский,- попасть из Мастерской в какое-то не­приличное заведение (с последующим переходом в морг), то путь один: образом мира должен стать Храм. Храм, посвященный не существу, находяще­муся вне и над миром, но самой становящейся гар­монии мира» [2, с. 25].

Экос / благой порядок, по нашему мнению, и означает воцарение гармонии в мире. Не просто некоторую упорядоченность бытия, его организа­цию тем или иным способом (Космос), а «долж­ную» организацию, «как надо», «как будет пра­вильно, хорошо». Если иметь в виду античное ми­ровоззрение, то дискурсы этики и эстетики в нем сливались. Если выполнять то, что должно, это и будет прекрасно. Безупречно исполняя свой долг, человек будет в гармонических отношениях с соци­альной средой.

Впервые слово «гармония» появляется в ан­тичной мифологии. Гармония — дочь Ареса и Аф­родиты. Как отмечал А. Ф. Лосев, «Арес (которого не нужно понимать элементарно только как бога войны) является… богом вечного противоборства элементов. Афродита же объединяет эти противо­борствующие элементы и пронизывает их взаимной любовью. …Благодаря этому браку Ареса и Афро­диты противоположности гармонизируются» [3, с. 14]. Родившаяся Гармония уже может проявляться в разных обличьях: физическом — состояние мира, этическом — нравственность,  социально­-политическом — мирное сосуществование и т.д.

Известно, что первое теоретически разработан­ное учение о гармонии принадлежит пифагорейцам. Становясь из дочери Ареса принципом существова­ния мира, Гармония утрачивает свое мифологиче­ское содержание и антропоморфную форму и стано­вится абстрактно-всеобщим понятием. Пифагорейцы считали мир совершенным и оптимально устроен­ным, поэтому первые представления о гармонии носили космологический характер.

Однако центральным понятие пифагореизма было все-таки число. Вполне естественно, что Гар­мония у пифагорейцев тесно связана с пониманием числа. Число представляло собой синтез предела и беспредельного. Беспредельное распространяется и простирается в бесконечность, предел же ограни­чивает, останавливает это распространение, очер­чивает определенные контуры. Этот впервые раз­граничивающий предметы и делающий их ясно отличимыми синтез предела и беспредельного и есть число. Предел и беспредельное способны со­единяться в вещи и образовывать нечто единое, а именно — гармоническое целое.

Платон предложил универсальное толкование гармонии, относящееся как к строению мироздания, так и к нравственной и вообще духовной жизни че­ловека. Во всех этих областях гармония, соразмер­ность — основа красоты: «Все доброе, без сомнения, прекрасно, а прекрасное нет может быть чуждо ме­ре. Значит, приходится признать, что и живое суще­ство, долженствующее оказаться прекрасным, со­размерно» [4, с. 535]. Платоновская гармония — это соответствие внешнего и внутреннего, слова и дела. Если части и целое соразмерны, а действия их согла­сованы, считал Платон, мы можем утверждать, что наблюдаемое явление приближается к гармонии. «Когда могучая и во всех отношениях великая душа восседает как бы на колеснице слишком слабого и хилого тела, или когда равновесие нарушено в про­тивоположную сторону, живое существо в целом не прекрасно, ибо ему не хватает соразмерности как раз в самом существенном; однако когда в нем есть эта соразмерность, она являет собой для каждого, кто умеет видеть, самое прекрасное и отрадное из всех зрелищ» [4, с. 536]. И хотя гармония состоит из смешения физических элементов, природа ее не яв­ляется физической, она не тленна, не преходяща. Гармония «невидима», «бессмертна», «прекрасна и божественна» [4, с. 536].

Ученик Платона Аристотель рассуждал о гар­монии в своем знаменитом трактате «О душе». Он определял гармонию следующим образом: «Гармо­ния в общественном смысле есть сочетание вели­чин, которым свойственны движение и положение, когда они так прилажены друг к другу, что больше уже не могут принять ничего однородного; во- вторых, гармония есть соотношение частей, состав­ляющих смесь» [5, с. 384—385]. Неоднократно встречается у Аристотеля связывание понятий «гармонии» и «порядка». Он представляет гармо­нию как взаимный переход порядка и беспорядка. Но главным в философии Аристотеля было понятие «середины», того самого умеренного, равновесного состояния, которое он считал идеалом мудреца, избегающего крайностей. «Середина» находится между «избытком» и «недостатком», она является полнотой, которая уже не недостаточна, но еще не избыточна, и в этом смысле она — совершенство.

Понятие гармонии, введенное в философскую мысль античными мыслителями, сохраняет свою значимость и в Средние века. Религиозные фило­софы, как нам кажется, даже острее ощущали необ­ходимость категории гармонии, поскольку им при­ходилось

объяснять вопиющую разницу между по­сюсторонним и потусторонним мирами. Так как гармония является одним из тех немногих фило­софских понятий, которое, помимо логической формы, может быть представлено и наглядно- образно, она имеет широчайшую область использо­вания. Коль нельзя по собственной воле перейти из этого мира в тот, горний, можно попытаться уви­деть отблески того, совершенного, истинного, веч­ного, божественного в ограниченном, бренном, неустойчивом человеческом бытии.

Поэтому эстетическое            (непосредственно­

чувственное) измерение гармонии стало наиболее востребованным и, несмотря на изменившийся тип мировоззрения и другую эпоху, до сих пор является наиболее разработанным в мировой философской мысли. Возникает ощущение, что применять кате­горию гармонии в теоретическом познании, опери­рующим абстракциями различного уровня, счита­ется неуместной психологизацией, внесением лич­ностного, субъективного начала в процесс выра­ботки объективного знания. Что касается искусства — там понятно: «на вкус и цвет товарища нет», вся прелесть искусства — в субъективности, личностно- сти, объективных параметров восприятия искусства выработать невозможно, да и не требуется. Другое дело — наука или рационалистическая философия. Опираясь на структуры разума и направляя свою деятельность на внешнюю, не зависящую от чело­веческого сознания действительность, они заявля­ют способность получить универсальное, общезна­чимое, объективное знание. Если конечная цель — обретение универсального, т.е. единого для всех, знания, то о соразмерности чего с чем может идти речь? Между чем и чем устанавливать равновесие? Отсюда понятна логика вытеснения категории гар­монии из сферы рационального знания.

К счастью, личностное начало не так легко иг­норировать, и современная наука уже отказалась от идеала объективности знания. Достойным (я бы сказала: гармоничным) ответом на бурное развитие классической науки в ХУП—ХУШ веках было воз­никновение экзистенциализма. Именно экзистен­циальная философия помогает нам сейчас преодо­левать разочарование, страх и тревогу, посеянные результатами научно-технического прогресса. Эк­зистенциальная философия, поворот к Человеку работают на восстановление (или установление) равновесия, на обретение гармонии.

Возвращаясь к пониманию гармонии в средне­вековой философии, скажем что она определялась посредством категории соотношения. Августин Блаженный, рассуждая об игре на музыкальных ин­струментах, замечал: «…при игре на различных ин­струментах, равно как и при пении, должно соблю­даться определенное соотношение между высокими, средними и низкими звуками и интервалами между ними, из чего образуется их гармоническое сочета­ние и определенный строй» [6, с. 87]. У него же: «Размышляя, я заметил, что любое тело представля­ет собою некоторое единство, единство же — пре­красно.

Приятна также и гармония, согласованность единства» [7, с. 574]. Эти цитаты подтверждают на­шу мысль о необходимости для религиозных мысли­телей выявлять прекрасное, совершенное в этом ми­ре. По-видимому, чтобы души человеческие могли, созерцая это, сами прийти в уравновешенное со­стояние, образовать внутреннее единство, что отве­чает устроению мира божественного.

Однако настоящим апологетом гармонии вы­ступил в Новое время Г. В. Лейбниц. Его знамени­тая «предустановленная гармония» и характеристи­ка нашего мира как лучшего из всех возможных в свое время вызвали большую волну критику и даже насмешек. Смею предположить, что идеи В. Н. Са- гатовского тоже не без трудностей входят в поле современной отечественной философии. Та же эк­зистенциальная философия показала, что нам бли­же, ярче переживаются такие состояния, как отчая­ние, тревога, страх. Потому люди склонны обра­щать внимание, в первую очередь, на негативные стороны жизни, страдания и лишения. Буддизм признал страдания основой жизни и существует тысячелетия. Но востребован и уважаем он во всем мире не за это, а за то, что открыл «срединный» путь, за то, что показал, как уравновесить, нейтра­лизовать страдания и обрести гармонию с самим собой и с миром.

Для того, чтобы видеть благое, доброе, пре­красное в вещах и явлениях нашего мира, надо обучаться, тренировать свое восприятие, настро­иться на трудный (особенно, для нерелигиозного человека) путь.

Лейбниц объяснял предъявляемое ему оппо­нентами несовершенство мира двумя моментами: во-первых, наш мир — еще не весь Универсум, а только мельчайшая часть его, а человеческая ис­тория — кратчайший миг истории Универсума. Так, почему же, «обладая столь малым опытом, мы осмеливаемся судить о бесконечном и вечном» [8, с. 287]?

Во-вторых, неверно понимать под «лучшим из миров» мир, состоящий только из благого, прекрас­ного, приятного и т.д. Такой мир был бы однообраз­ным и монотонным, и быстро приелся бы. Так как сплошные удовольствия пресыщают и утомляют и, в конечном итоге, перестают приносить наслаждение. По мнению Лейбница, человеческий мир, пребы­вающий в противоборстве добра и зла, действия и страдания, красоты и уродства, как раз в целостно­сти и разнообразии становится прекрасным и целе­сообразно устроенным. «Брошенное в землю зерно страдает, прежде чем произвести плод. И можно утверждать, что бедствия, тягостные временно, в конечном итоге благодетельны, поскольку они суть кратчайшие пути к совершенству» [8, с. 289].

Гармония вещей была для Лейбница принци­пом, в силу которого существует как можно более сущности. Все является взятым предельно, по­скольку, чтобы нечто существовало именно так, у него должно быть наибольшее основание. Лейбниц пришел к выводу, что «…раз нечто существует, и раз не могло бы существовать все возможное, то, значит, существует

то, что больше всего заключает сущности» [9, с. 90]. Отсюда следовало, что «суще­ствовать есть не что иное, как быть гармоничным» [9, с. 90]. Поскольку, по Лейбницу, сущность вещи заключается в ее монадах, и поскольку монады изолированы друг от друга («не имеют окон»), то оказывается вполне логичным его утверждение, что «в силу этой гармонии вещи ведутся к благодати собственными путями природы» [9, с. 90]. Сущест­вует много прямых высказываний Лейбница о том, что гармония не знает исключений. Она присуща органическому и неорганическому миру, всему физическому и всему духовному, включая отноше­ния между ними. Нам кажется вполне оправданным и весьма актуальным положение, выдвинутое Лейбницем, о необходимости, т.е. закономерном характере гармонии, и о ее всеобщности.

После Лейбница, пожалуй, не было в истории философии мыслителя, настолько высоко подняв­шего место гармонии в иерархии философских по­нятий.

Г. В. Ф. Гегель также обращался к категории гармонии, определяя ее именно как отношение, как «…соотношение качественных различий, взятых в их совокупности и вытекающих из сущности самой вещи» [10, с. 178].

«Понятие об отношении возникает как резуль­тат сравнения любых двух предметов» [11, с. 182] по выбранному или заданному основанию сравне­ния. Например, если предметы сравнивать по вели­чине — получаем понятие о числовых отношениях, если сравнивать по времени, появлению или исчез­новению — получаем понятие о временных отноше­ниях, по участию в материальном производстве — понятие о производственных отношениях и т.д. Аналогично складываются понятия о любых отно­шениях.

Если мы признаем объективность вещей, то, следовательно, признаем и объективность их свойств и отношений, поскольку реальная природа свойств вещи может проявиться только в отноше­нии, в связи с другими вещами. Таким образом, объективность отношений вещей приводит нас к признанию объективности гармонии как возмож­ной характеристики отношений.

Первыми об объективности гармонических отношений говорили опять же античные философы, для которых «гармония уже была и чем-то телес­ным и чем-то осмысленным, уже была и чем-то материальным и чем-то предельным сразу и одно­временно без всяких рассуждений и выводов, без всяких теорий или домыслов, без всякого анализа и доказательств… Ее можно было всячески описы­вать и расписывать, ее можно было всячески анали­зировать и обосновывать. Но всем этим усилиям человеческого ума и сознания предшествовало не­делимое и очевиднейшее ощущение непосредст­венной данности самой гармонии, не выводное, но самодовлеющее» [3, с. 8].

Хотя попытку научного подхода к пониманию закономерного и объективного характера гармони­ческих отношений предпринял лишь И. Кеплер, который ставил задачу найти такой закон, на осно­ве которого гармоническое устройство Вселенной приобретало необходимый характер. Р. Декарт, И. Ньютон, Б. Спиноза, Г. В. Лейбниц, Г. В. Ф. Гегель, Ч. Дарвин и ряд других философов и естествоиспы­тателей стремились положить в основу понимания сущности гармонических отношений их объектив­ность и закономерность. Представляется, что во взглядах Лейбница и Г егеля эта проблема получила наиболее четкое выражение.

Для Г егеля гармония не была чужеродным по­нятием. Он стремился проанализировать восходя­щее к античности учение о гармонии и развить его дальше. Более всего Гегелю не нравилось понима­ние гармонии И. Кантом, в субъективизме которого он видел слабость. «Добро,- писал Гегель,- которое признается конечной целью мира, с самого начала определяется в кантовском учении как лишь наше добро, как моральный закон нашего практического разума, так что единство не идет дальше согласо­ванности между состоянием мира и совершающи­мися в нем событиями и нашей моральностью. Кроме того, конечная цель — добро — есть неопре­деленная абстракция, каковой вынужден оставаться также и долг. … Гармония между долженствовани­ем и действительностью определяется Кантом как лишь субъективная гармония, которая должна быть, т.е. которая вместе с тем не обладает реаль­ностью, как гармония, в которую верят, которая имеет лишь субъективную достоверность, а не ис­тинность, т.е. гармония, которой не присуща соот­ветствующая идее объективность» [10 с.180]. Оче­видно, что Гегель утверждал необходимость отно­ситься к гармонии как объективному явлению. В понимании Гегеля объективность гармонии пред­ставала как соответствие некоторой реальной (ма­териальной) действительности определенной идее, в данном случае гармонии.

И Аристотель, и Лейбниц, и Гегель, каждый своим путем пришли к выводу о закономерном и объективном характере гармонических отношений. Согласно Аристотелю, бытие, которое существует, по необходимости существует хорошо, и в этом смысле является началом. К такому же взгляду восходит и мысль Лейбница о необходимом суще­ствовании предельного, и положение Гегеля о ра­зумности всего действительного.

Наиболее интересным нам представляется эк­зистенциальный подход. В человеческом сущест­вовании гармония присутствует не как категория, а именно как отношение. Отношение мы можем рас­сматривать как с объективной (собственно реаль­ное отношение вещей), так и субъективной, экзи­стенциальной (переживание, осмысление челове­ком реального отношения) стороны. Г армония объ­ективных отношений может быть осознанной и неосознанной, желанной или безразличной, важной или не очень. С позиций экзистенциализма, гармо­ния уже не может быть безразличной или не важ­ной. Человек, остро переживая противоречивость собственного существования, целенаправленно, но иногда неосознанно устремляется к гармонии. Ис­точников

Ис­точников противоречий во внутреннем мире лич­ности — множество. Способность к саморефлексии побуждает человека к внутреннему диалогу, а диа­лог всегда предполагает наличие различных точек зрения, как минимум двух. Где есть различие, воз­можна конфронтация. Однако любой конфликт по­тенциально содержит возможность позитивного разрешения, конструктивного развития. Поэтому экзистенциальные муки вне стремления к гармонии могут привести к разрушению личности не только духовному, но и физическому (вплоть до суицида). И те же страдания в ситуации пусть неосознанной устремленности к гармонии (верующими она мо­жет пониматься как Бог) способствуют перерожде­нию личности, обретении ею самотождественности, согласованности в своем внутреннем мире и отно­шениях с окружающей действительностью.

Как телесное существо человек конечен, он напряженно переживает свою физическую ограни­ченность, зависимость от времени. И этот конфликт конечного и бесконечного («антиномия всех анти­номий» — по выражению о. П. Флоренского) рожда­ет беспокойство, тревогу, страх. Столкновение с чередой смертей, потеря близких, осознание неот­вратимости конца собственного существования ставят человека перед лицом сложнейших вопро­сов, наполняют внутренний мир чувством безыс­ходности, трагизма, вызывают горечь, разочарова­ние, страх. Осознание хрупкости человеческого бытия создает пограничную ситуацию, открываю­щую ранее неведомые свойства души, заставляет острее переживать каждое мгновение своей жизни.

Кроме того, проблема гармонии внутреннего мира человека напрямую связана с инстинктивны­ми влечениями, деятельностью бессознательного. Если З. Фрейд оценивал современную ему культуру как подавляющую человека и приводящую к пси­хическим заболеваниям, то в наше время проблем у человека меньше не стало. Психиатрам пришлось пересмотреть классификационные признаки психи­ческих заболеваний, чтобы не записать в больные все население развитых стран.

С развитием общества, науки и информацион­ных технологий человеческое существование не стало менее напряженным или более осмысленным. Социальные структуры не всегда в состоянии га­рантировать стабильность, защищенность и воз­можность максимальной реализации личных спо­собностей.

Можно констатировать, что гармоническая целостность не часто встречается не только в со­циуме, но ив душевной организации отдельного человека. Не так много найдется людей, чтобы оха­рактеризовать их: это — целостная гармоническая личность. К тому же, как говорил Конфуций, о на­личии человечности («жэнь») у данного конкретно­го человека мы можем судить только после его смерти. Думается, и здесь текучесть нашего физи­ческого бытия вносит свои коррективы: всегда со­храняет возможность достижения гармонии, в то же время делая ощущение обретенной гармонии зыбким и неустойчивым.

Однако, по утверждению Г. С. Батищева, «са- моразорванный, трагически конфликтующий сам с собой индивид стоит неизмеримо выше цельнока­менной натуры, еще не затронутой никакими анти­номиями культурной истории, а потому «верный себе, своему однородному естеству» [12, с. 30].

Когда в отношениях человека и мира появля­ется противоречие, «конфронтация», а человек на­чинает задумываться и пытаться согласовать свое развитие с развитием окружающей среды (идеи коэволюции тоже представляют свой путь к гармо­нии в объективном мире); когда «Я» не только на­чинает видеть «не-Я» (другие элементы системы внутреннего мира человека), но и допускать равно­правие этих «не-Я» в рамках целостности, тогда уже можно говорить о гармонии в постулируемом нами смысле этого слова.

Человеческая жизнь — это процесс, постоянное движение от одного состояния к другому, и внеш­нему, и внутреннему. Как бы человек ни замыкался в себе или подчинял жизнь только собственным удовольствиям, ему все равно приходится как-то гармонизировать отношения между своими пере­живаниями сегодняшними и вчерашними, между людьми, обеспечивающими его существование и собой и т.п.

Таким образом, человек, не являясь постоян­ной величиной, представляет собой противоречие, которое заложено в условиях самого человеческого существования. Это противоречие, разрастаясь, рано или поздно требует решения, которое может быть негативным или позитивным. Такое, «близкое к бифуркации» состояние человека Д. В. Пивоваров назвал «партитивной (парциальной) тотальностью (целостностью)» [13, с. 9]. То, что иногда кажется врожденным стремлением человека к «хорошему», скорее всего, есть динамика поиска новых реше­ний. На

аждой новой ступени, на которую восхо­дит человек, возникают новые противоречия, кото­рые заставляют его и дальше искать новые реше­ния, двигаясь к конечной цели,- стать полностью человечным и достичь совершенного единства с миром. Сможет ли человек достигнуть этой конеч­ной цели, когда исчезнут поиск и конфликт (как учит буддизм), или это станет возможным только после смерти (как проповедует христианство),- неизвестно и, может быть, даже неважно. Важнее не достижение цели, а вера человека в то, что он может приблизиться к этой цели.

ЛИТЕРАТУРА

1. Жданов Ю. А. Завещанный нам Экос (еи-соз) как благой порядок и проблема его познания // Мир психологии и психология в мире (научно-методический журнал Акаде­мии педагогических и социальных наук). 1995. №2(3).
2. Сагатовский В. Н. Философия развивающейся гармонии в 3-х частях. Ч. 2: Онтология. СПб., 1999.
3. Лосев А. Ф. История античной эстетики. Итоги тысяче­летнего развития. М.: Искусство, 1994. Кн. 2.
4. Платон. Тимей // Платон. Сочинения в 3 т. М.: Мысль, 1971. Т. 3. Ч.1.
5. Аристотель. О душе // Аристотель. Сочинения в 4 тт. М.: Мысль, 1976. Т.1.
6. Августин Блаженный. О граде Божием. Мн.: Харвест, М.: АСТ, 2000.
7. Августин Блаженный. Об истинной религии. Теологиче­ский трактат. Мн.: Харвест, 1999.
8. Лейбниц Г. В. Сочинения: В 4 т. М., 1983. Т. 1.
9. Мещеряков В.Т. Гармония и гармоническое развитие. Л.: Наука, 1976.
10. Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. М.: Мысль, 1974. Т. 1.
11. Философская энциклопедия. В 5 тт. / Гл. ред. Ф. В. Кон­стантинов. М.: Сов. энциклопедия, 1960-1970. Т. 4.
12. Батищев Г. С. Введение в диалектику творчества. СПб.: РХГИ, 1997.
13. Пивоваров Д. В., Нагевичене В. Я. Целостный человек (христианская традиция). Екатеринбург: Изд-во УрГУ, 2005.

 

Впервые опубликовано в журнале «Вестник Башкирского университета» 2012. Т. 17. №1(1)