Вы не можете ошибаться намеренно. Чтобы убедиться в этом, попробуйте один из моих любимых философских приемов. Прямо сейчас поверьте в то, что вы считаете ложью: например, в то, что Солнце — это просто большая лампочка. Не воображайте, что вы в это верите – верьте по-настоящему. Станьте настолько уверены в этом, что готовы поспорить на большие деньги, что это правда. Когда я пробую это, я ощущаю забавный когнитивный блок, как будто у меня врожденное отвращение верить по команде, особенно во что-то, что я уже считаю неправильным. К сожалению, это не значит, что легко верить только в правду. Если бы учиться и размышлять было так же просто, как принимать решение не принимать во внимание ничего, кроме фактов, мы бы никогда не совершали ошибок. И все же мы постоянно натыкаемся на ложь. Мы все можем вспомнить времена, когда были убеждены в чем-то, что на поверку оказывалось неверным, и у каждого из нас есть свои любимые иллюзии восприятия, двусмысленные образы и картины невозможных сцен, которые дают понять, что все не всегда так, как кажется.
Имея такой послужной список, имеет смысл задуматься о том, почему наше мышление иногда идет наперекосяк, а иногда оказывается правильным. Эпистемология, философское изучение знаний, убеждений и доказательств, начинается здесь, с нашей склонности к ошибкам. И с этого момента перед эпистемологией открывается множество путей, по которым она может идти, и множество вопросов, которые могут направить нас по этим путям.
Например, мы могли бы продолжить, задав вопрос о природе мышления как такового. Является ли мышление ничем иным, как формированием и преобразованием убеждений? Или это нечто совершенно иное? Другой вариант — спросить, что считается ‘успехом’ или ‘правильностью’ в вере. Этот второй путь связан с тем, что эпистемологи называют «оправданием». Поскольку истинные мысли не излучают особого сияния, выдавая себя за истинные, мы не можем использовать истину в качестве маркера для обоснованных убеждений. Скорее, мы могли бы поискать что–то другое, чтобы отделить хорошие убеждения и мнения от плохих — что-то, что оправдывает одни убеждения, а не другие, и объясняет, почему одни заслуживают доверия, а другие — нет.
Действительно, это большой вопрос для многих эпистемологов: что такое обоснование и достоверность на самом деле. Но по ходу дела путь сужается, и возникает новый вопрос о том, какую роль играет обоснование в выяснении вещей. Хотя фильтр «только факты» не может решить проблему предотвращения лжи и получения правды, должна ли достоверность мысли быть очевидной для вас в отличие от правды? Или этого достаточно, чтобы ваше мнение было достоверным, и точка? Эти вопросы приводят к дискуссии в эпистемологии, которая носит грозное название «интернализм/экстернализм», но пусть вас не пугают «измы». Как мы увидим, академические вопросы об обосновании приводят к гораздо более глубоким вопросам о предмете самой эпистемологии.
Чтобы понять, что такое оправдание, рассмотрим эту аналогию. У меня есть миниатюрный шлем для американского футбола, подписанный квотербеком Бреттом Фавром в первый год, когда он вывел «Грин Бэй Пэкерз» на Суперкубок и стал MVP (самым ценным игроком Национальной футбольной лиги США). (На самом деле, я лично вручил ему шлем, чтобы получить автограф.) Если бы я захотел продать вам эту спортивную сувенирную вещицу, вы, естественно, захотели бы быть уверены, что автограф не подделка, поскольку мини-шлемы, фломастеры и фотографии с автографом Фавра нетрудно найти, и вы сами не сможете отличить подделку от настоящей вещи. (Подлинные автографы тоже не отличаются особым сиянием.) Таким образом, сертификат подлинности от эксперта-оценщика, который может проверить подпись и определить, принадлежит ли, по их мнению, автограф самому Фавру, может придать достоверности утверждению о том, что Фавр оставил свой автограф на шлеме. Как только оценщик подтвердит подлинность автографа, вы можете быть спокойны и приобрести шлем на законных основаниях. Мы могли бы пойти еще дальше и сказать, что если бы кто-то купил шлем без сертификата, он принял бы опрометчивое решение. (Вы можете задаться вопросом, не является ли трата денег на спортивные сувениры опрометчивым решением, но нам придется отбросить эти опасения.)
Когда мы отслеживаем что–то важное, мы часто полагаемся на что–то другое, что указывает нам на его наличие или отсутствие — что-то вроде сертификата подлинности, — и то же самое относится к нашим убеждениям, мыслям и мнениям. Жить человеческой жизнью — значит плавать в океане информации, поступающей по всевозможным каналам: от наших органов чувств, нашей памяти, наших социальных сетей. Но точно так же, как закорючки на пластиковом футбольном шлеме не кажутся неподготовленному глазу настоящим автографом, информация не всегда окружена ярким ореолом правды. То, что делает что–то стоящим того, чтобы во что–то верить, — то, что делает веру достоверной или оправданной, — должно быть чем-то другим. Но если убеждения требуют своих собственных «сертификатов подлинности», какими должны быть эти сертификаты? То есть, как работает обоснование?
Представьте, что вы заинтересованы в покупке шлема. Если эксперт осмотрит его и выдаст настоящий сертификат подлинности, а вы его купите, вы приобретете подлинный автограф. Но для того, чтобы вы отнеслись к покупке ответственно, чтобы покупка была обоснованной, как сертификат подлинности должен повлиять на ваше решение?
Как только сертификация будет проведена, все будет готово для ответственной покупки
Вот одна из точек зрения: вы не сможете купить товар ответственно, если сначала не ознакомитесь с сертификатом подлинности. В связи с этим возникает множество вопросов. Осведомлены о том, как и о чем? И кто удостоверяет подлинность? Разве сертификаты не так же уязвимы для подделки, как и автографы? Все это справедливые опасения, но основная привлекательность этой идеи кажется достаточно очевидной. Если вы не можете отличить фальшивые закорючки от закорючек Фавра, вполне естественно, что вам нужен прокси-сервер, который вы сможете оценить сами. В конце концов, разве мы не хотели получить более четкий знак доверия именно потому, что подлинность автографа не была для нас очевидна? В чем был бы смысл сертификата, если бы вы не могли поднять его и сказать: «Вот откуда я знаю, что это настоящий автограф’?
Вот альтернативная точка зрения: вам вовсе не обязательно знать о сертификате, чтобы иметь право на покупку шлема. Хотя вы могли бы взглянуть на сертификат мельком, вам не обязательно это делать, чтобы он выполнял свою работу. Сертификат является подтверждением того факта, что эксперт признал автограф подлинным, и, пока существует документ, подтверждающий выводы надежного судьи, вы можете покупать шлем без опасений. Как только сертификация будет проведена, вы сможете отнестись к покупке ответственно. В конце концов, разве это не работа эксперта по сертификации?
Эти философские школы расходятся во мнениях о том, как сертификаты подлинности на самом деле влияют на ваше решение. Поскольку первая школа предполагает, что сертификаты должны соответствовать вашей точке зрения как покупателя, мы можем назвать это «внутренним подходом’. Вторая школа утверждает, что сертификаты просто должны быть изготовлены соответствующим образом для товара, поэтому мы можем назвать это «внешним» подходом. Покупателю на самом деле не нужно консультироваться с ними или проверять их.
Это различие между школами напоминает дискуссию между эпистемологами о природе оправдания. Существует более широкий вопрос о том, что оправдывает наши убеждения, и более узкий вопрос о том, как оправдание влияет на жизнь мыслящего, пытливого человека. Для интерналистов в эпистемологии моя вера не может быть обоснована, если я не могу каким-то образом оценить того, кто ее подтверждает. Экстерналисты отрицают это; они говорят, что у меня может быть обоснованная вера, даже если я не могу проверить то, что делает ее достоверной.
Это академическая дискуссия? Безусловно, но я не думаю, что она носит чисто академический характер. Действительно, вы вряд ли узнаете об интернализме и экстернализме, если не пройдете курсы философии высшего уровня. Тем не менее, на первый план выходят конкурирующие концепции о нас самих как о знающих и пытливых людях, и какая из них будет иметь приоритет в теории познания. Когда мы задаем сложные вопросы о нашем подверженном ошибкам интеллекте, с чего нам следует начать? Какова наша основополагающая картина?
Долгое время большинство философов воспринимали интернализм как нечто само собой разумеющееся, как здравый смысл. Если вы что-то знаете или у вас есть веские основания в это верить, то вы можете оправдать себя, приведя причину, на которую можете сослаться. Возьмем Сократа. Его фишка заключалась в том, что он задавал местным экспертам острые вопросы до тех пор, пока не становилось ясно, что эксперты на самом деле не знают, о чем говорят. Например, в диалоге Платона «Эвтифро» Сократ сталкивается с местным жрецом и знатоком богов, тем самым Эвтифро, который планирует совершить нечто порочное по местным меркам — выдвинуть обвинения против собственного отца. Сократ спрашивает, как он, человек, сведущий в путях богов, мог сделать то, что боги явно осудили бы?
Евтифрон отвечает, что на самом деле его план соответствует стандартам богов. Это вызывает у Сократа еще больше вопросов, и он настаивает и просит Евтифрона пояснить, что он подразумевает под святостью. Если план Евтифро такой святой, то, конечно, он мог бы объяснить свои доводы и объяснить природу святости? Однако, отвечая на вопросы, Евтифро загоняет себя в угол, не в состоянии дать ясный отчет о святости. На этом диалог заканчивается, и главный богослов Афин извиняется, говоря: «Вообще-то я опаздываю на одно дело».
Афиняне уважали Евтифрона за его мудрость в ведении дел богов, но он не смог ответить на некоторые элементарные вопросы о своей области знаний. Его ‘знания’ кажутся ужасно скудными. Наблюдая за Сократом, у нас складывается впечатление, что если ты действительно что-то знаешь, то должен уметь объяснить. Как и на уроке математики, ты должен уметь показать свою работу. Теоретически, ваша учетная запись должна быть тем сертификатом подлинности, который может оправдать доверие, и это должно удовлетворить интерналистов, поскольку вы создали свою учетную запись на основе своих мыслей «изнутри’. Это также делает его подходящим для решения задач, которые ставил Сократ.
Хотя в некоторых областях (например, в геометрии, с ее четкими пошаговыми доказательствами) сократические рассуждения выглядят уместными, мы не всегда ожидаем или требуем их в других областях. Многие любители викторин не могут объяснить вам, откуда они знают каждый свой ответ – он просто всплывает у них в голове. Их ответы кажутся лучше удачных догадок, но они далеки от сократовского идеала обоснования.
Что хорошего в сертификате подлинности, который нельзя предъявить?
То же самое относится и к другим распространенным источникам оправдания, таким как свидетельства других людей или наши собственные ощущения. Тем не менее, эти источники, по-видимому, удовлетворяют основной интерналистской идее о том, что оправдание должно быть заложено в нашем опыте. Согласно одной точке зрения, наличие определенного опыта дает вашей вере более слабое, но достаточно весомое обоснование. Допустим, у меня есть сенсорное ощущение: мне кажется, что я слышу щелкающий звук, который издают когти моей собаки по полу, когда она ходит. Это ощущение наводит меня на мысль, что моя собака идет позади меня. Слуховой опыт подтверждает мою уверенность. Это не доказывает, что моя собака где-то поблизости (возможно, ее там даже нет), но этого достаточно, чтобы я поверил, что она там есть.
Как и сократовская точка зрения, эта точка зрения отражает идею интернализма, помещая все, что вам нужно для обоснования, в рамки вашей точки зрения, настолько доступной для ваших рассуждений, насколько это вообще возможно. У меня есть обоснованное мнение о том, где находится моя собака, потому что у меня был опыт, напоминающий звуки ее шагов. А сами переживания не нуждаются в оправдании, поскольку, как выразился философ Родерик Чисхолм в 1966 году, они проявляют себя сами. Они дают о себе знать. А как иначе? Что может быть более ярким и наглядным, чем сознательный опыт?
Что ж, мнения расходятся. Уилфрид Селларс отметил, что идея самопрезентации представляет собой серьезную проблему: необработанный опыт не оправдывает ожиданий. Это просто неподходящий инструмент для работы. Если бы Евтифрон ответил на вопрос Сократа безупречной имитацией пения ласточки, философ, возможно, был бы впечатлен, но справедливо подумал бы, что на его вопрос не только ответили неадекватно, но и вообще не получили должного ответа. Точно так же, если вы спросите меня: «По какой причине вы думаете, что ваша собака где-то поблизости?» какой смысл указывать на мои неповторимые, невнятные внутренние переживания? Какой смысл в сертификате подлинности, который нельзя предъявить? Я даже не мог рассказать о своем опыте самому себе, потому что, как только я его получаю, оно исчезает.
Любая интерналистская точка зрения, даже более слабая, утверждает, что оправдание должно быть доступно с вашей точки зрения. Оправдание всегда исходит изнутри. Но что это за доступность? Обычно это представляется как нечто, что вы можете получить, сидя в кресле, размышляя о своих мыслях, поэтому, если у вас есть основания верить во что-либо, вы можете найти это оправдание здесь и сейчас, заглянув внутрь себя. Размышление становится средством обоснования ваших убеждений, и это ложится огромным бременем на плечи размышлений.
Это также означает, что любой, кто недостаточно рефлексивен, не может иметь обоснованных убеждений. Мы часто говорим о том, что знают очень маленькие дети, еще до того, как они научатся говорить, и мы говорим, что наши ближние тоже кое-что знают. Я мог бы рассказать вам о восточной птичке, которая знает и помнит, где находится ее гнездо, но не может сказать, что один из ее птенцов — коровья птица. В то время как некоторые философы с радостью списывают эти примеры на метафору, другие находят сходство между зрелыми людьми и другими животными – человеческими или иными – слишком поразительным, чтобы его игнорировать. В конце концов, все мы сталкиваемся с одной и той же основной проблемой. Нам всем приходится пробиваться сквозь меняющуюся среду, которая не идет нам навстречу.
Таким образом, чтобы понять нашу эпистемологическую ситуацию, мы могли бы поискать альтернативу интернализму. Акцент интернализма на кабинетных размышлениях интеллектуализирует оправдание. Это может показаться забавной жалобой. Это наводит на мысль о том, что философ Сидни Моргенбессер, как сообщается, сказал бихевиористу Б.Ф. Скиннеру: «Вы хотите сказать, что очеловечивать людей неправильно?’ Ощущение парадокса рассеивается, когда мы вспоминаем некоторые примеры, которые кажутся проблематичными с интерналистской точки зрения. Интернализм отражает суровую строгость философии и науки, где доказательство и аргументация являются главной ценностью, но когда мы начинаем серьезно относиться к вере детей и нечеловеческих животных, этого оказывается недостаточно. Как правило, они не размышляют или не могут этого сделать, поэтому интернализм заставляет нас отрицать, что у них могут быть обоснованные убеждения. Экстерналист говорит: «Тем хуже для интернализма».
Экстернализм занял видное место в эпистемологии как релябилизм, который утверждает, что убеждения оправданы, если они получены с помощью надежного процесса. Привлекательность этой точки зрения трудно не заметить. Как мы уже отмечали, мы полагаемся на широкий спектр информационных каналов – восприятие, память и так далее – и полагаемся именно на них, потому что они достаточно часто дают правильный ответ. Конечно, иногда мы полагаемся на них и допускаем ошибки (однажды я опоздал на семинар для выпускников на полтора часа, думая, что прихожу пораньше), но сами процессы в большинстве случаев успешны, и даже если они вызывают у вас ложное убеждение, эти убеждения все равно оправдываются. Надежный когнитивный процесс подобен хорошему метеорологу. Вы можете поверить им на слово, даже если в их послужном списке есть какие-то ошибки.
И, как и хорошему метеорологу, внутренняя работа надежного когнитивного процесса не обязательно должна быть прозрачной для вас, чтобы обеспечить результат. Вы можете сформировать обоснованные убеждения, основанные на том, что вы видите, не имея представления о том, как работает зрение, или даже об общей надежности вашей зрительной системы. В случае надежности обоснование проистекает из надежности процесса, а не из его доступности для сознания. Следовательно, надежность — это экстерналистская теория, а не интерналистская.
Без бремени доступности экстернализм может стать причиной доверия к нерефлексивным мыслителям, таким как птицы, собаки и малыши. Фрэнк Рэмси однажды сравнил убеждения с картами, поэтому, если мы будем моделировать мышление, основанное на создании внутренних карт и навигации по ним, станет понятно, почему мы хотим привлечь к этому наших собратьев. Каждому мыслящему существу необходимо ориентироваться в окружающей среде, где могут меняться места нахождения пищи, друзей и врагов. Поэтому, когда мы думаем о достоверности и обоснованности убеждений таких существ, нас интересует, что требуется этим существам для достижения успеха. Им нужны органы чувств, которые позволяют им взаимодействовать с окружающим миром. Им нужны надежные процессы, на которые можно положиться.
Интерналист мог бы возразить: «А как же сократовская практика давать объяснения и спрашивать о причинах?» Сторонники надежности – и другие виды экстерналистов, если уж на то пошло, – в ответ просто вывели рациональную рефлексию на внешний уровень. Мои убеждения в отношении моих убеждений основаны на еще одном надежном процессе: самоанализе. Способность зрелого человека к рациональному мышлению внушает благоговейный трепет и полностью подходит социальным существам, которым приходится балансировать между конкурирующими приоритетами и эго. Но это не повод следовать за интерналистами и выдвигать это как источник оправдания или как наше единственное средство оправдания.
А как насчет того, когда я сплю или застреваю в Матрице?
Еще один аргумент интерналистов доставил экстерналистам больше хлопот. Давайте вернемся к нашей истории с автографами. В одной из версий истории вы решаете купить шлем на основании сертификата подлинности, и все получается, и вы становитесь счастливым обладателем настоящего автографа Фавра. Но представьте себе другую версию с более печальным концом: автограф на самом деле является подделкой, настолько убедительной, что оценщик выдает на него сертификат подлинности, и на основании этого сертификата вы покупаете шлем. В первой истории вы используете сертификат для принятия решения, и это дает вам то, что вы хотели. В последней версии вы используете сертификат для принятия решения, точно так же, как и раньше, но все идет наперекосяк не по вашей вине.
Интерналисты говорят, что, несмотря на разные концовки, мы видим общую нить, проходящую через обе версии истории. В обоих случаях вы рассуждали и принимали решение на одних и тех же основаниях. Насколько вы можете судить, ‘изнутри’ в обеих версиях все одинаково. Тот факт, что в «несчастливом случае» автограф подделан, никак не влияет на ответственность за вашу покупку, поскольку вы основывали свое решение на достоверном источнике. Если вы сделали правильный выбор в «счастливом случае», значит, вы сделали правильный выбор и в «несчастливом случае».
Мы можем добиться того же результата, если будем верить. Читая это, подумайте о погоде в том месте, где вы находитесь. Как это? Для меня это очень душно и пасмурно. Давайте предположим, что я прав; это хороший вариант. Но в плохом случае, хотя все выглядит точно так же, как и в хорошем – на ощупь влажно и выглядит облачно, – я на самом деле сплю, или застрял в симуляции без моего ведома, или меня как-то иначе обманули, поэтому мои представления почти обо всем, включая погоду, неверны.
Подобно счастливому и несчастливому концу истории с автографом, результаты моей веры – правда в хорошем случае, ошибка в плохом – на самом деле не имеют отношения к тому, правильно ли я сформировал свою веру. Все, на что я могу опереться в хорошем случае, есть и в плохом, и наоборот. Очевидно, что внешние последствия этих убеждений различны, но не их обоснование.
Экстерналисты пытались объяснить, почему мои убеждения в хорошем и плохом случаях кажутся равнозначными. Специалист по надежности может сослаться на надежность моих ощущений, чтобы объяснить, почему я оправдываюсь в хорошем случае, но как быть, когда я сплю или застрял в Матрице? Мои процессы формирования убеждений не будут надежными в плохих случаях, поэтому у меня не будет обоснованных убеждений в них. Это противоречит впечатлению, которое складывается у нас при рассмотрении этих историй. Вы можете сделать правильный выбор и проиграть, даже в случае постоянного обмана.
Казалось, мы начали с простого вопроса: каким бы ни было обоснование, внутренним или внешним? Мы убедились, что это не так просто. Хотя кажется, что это спор из-за одного утверждения, на самом деле это столкновение между различными исследовательскими программами. Для одной из сторон спора, когда мы говорим об обоснованности веры, мы говорим о вере мыслящего, автономного существа, того, кого мы можем призвать к ответу, того, кто несет ответственность перед другими. Верующие могут (и должны) приводить веские доводы в свое оправдание.
Но другая сторона не просто не согласна с последним пунктом. Они не согласны с общей картиной познания как рефлексивного учета. Мышление предназначено не только для теоретизирования, но и для того, чтобы действовать и жить. По их мнению, мы должны сосредоточить внимание на роли познания в жизни животных в нашем понимании достоверности. Объяснения и выяснение причин появятся позже, как следствие более фундаментальных проблем, связанных с существами из плоти и крови.
Знающие – это верующие, они реагируют на заранее подготовленный мир, формируя мнения размером с предложение.
Это несовместимые представления о том, что такое познающие. Когда мы задаем вопросы о нашей подверженности ошибкам как познающих, мы должны спросить: «В чем именно заключается наша подверженность ошибкам?’ Но дебаты о интернализме и экстернализме, как это обычно бывает, начинаются сразу после этого, как будто у нас уже есть удовлетворительный отчет о том, что мы делаем, когда мы спрашиваем: «Должны ли мы исходить из этого?’
Рассмотрим проблему соотношения разума и тела вслед за Рене Декартом. В ответ на вывод Декарта о том, что разум — это нематериальная вещь, материалист мог бы сказать: «Нет, разум — это мозг! Это материальная вещь’. Но подождите – отождествляя разум с материей, мы непреднамеренно подтверждаем центральную идею Декарта: разум принадлежит к общей категории вещей или субстанций. Хотя разум может быть совсем не таким. Если мы будем рассматривать «проблему разума и тела» как выбор между нематериальными субстанциями или материальными субстанциями, мы можем упустить третью альтернативу, согласно которой «разум» может быть больше похож на набор способностей, а не на объект. Это может быть скорее вид деятельности, чем другая часть тела.
Точно так же дебаты об интернализме и экстернализме могут скрывать более глубокие проблемы и многообещающие альтернативы. Дело не в том, что вопрос «Является ли оправдание внутренним?» является ошибочным или неправильно сформулированным. Скорее, это ограничивает наши возможности в той точке, где логическое пространство возможностей должно быть широко открыто. В конце концов, что такое познающий, по мнению как интерналистов, так и экстерналистов? Познающие – это верующие: они реагируют на заранее подготовленный мир, формируя мнения размером с предложение. Но это утверждение не является данностью, как и идея о том, что разум — это субстанция.
Давайте повторим наши шаги. Мы кое-что узнали, задав вопрос об оправдании и о том, является ли оно внутренним. Мы увидели, как различные концепции оправдания могут воплощать различные теории о том, кто такие знающие. У нас есть возможность пойти по пути, который мы наметили в начале, и изучить более фундаментальный вопрос. Размышляя о наших достижениях, успехах и неудачах, мы можем спросить: «Что такое исследование? Что мы делаем, когда пытаемся узнать?’