Фалес Милетский, один из первых греческих мыслителей, шел ночью и разглядывал звездное небо. Он настолько увлекся, что не заметил колодца под ногами – и с грохотом в него свалился. Дальше обычно рассказывают, что его подняла служанка и сказала: мол, «великий мудрец, который видит то, что на небе, не видит того, что у него под носом». Этим сюжетом некоторые нередко пытаются объяснить бесполезность философии: смотрят в космос, а в быту беспомощны.
В более современном варианте Фалесу уже не служанка, а инвестор говорит: «Какой из тебя предприниматель, если ты даже дорогу перед собой не видишь?» И где-то в этот момент философия окончательно получает репутацию занятия для людей, у которых много времени и мало здравого смысла.
Но если история с колодцем так хороша, возникает странный вопрос.
Если философия бесполезна – как маленькая Европа заняла почти весь мир?
Посмотрим не на Фалеса, а на карту. В 1500 году европейские государства занимали около 10% суши, в них жило примерно 16% населения планеты. Ничего особенно впечатляющего.
А к 1913 году та же самая Европа контролирует почти весь земной шар. Если раскрасить карту мира по колониальным владениям – особенно видно Африку: почти весь континент поделен между несколькими европейскими державами.
Возникает неудобный вопрос: что такого было у этой крошечной Европы, что позволило ей вылезти из собственного «колодца» и в итоге влезать почти во все остальные?
Конечно, можно ответить: «пушки, пароходы, деньги, армия». Но пушки и пароходы не падают с неба. Их кто-то придумал. И если мы посмотрим на людей, которые стояли за этими изобретениями, список будет подозрительно односторонним: Аристотель, Архимед, Коперник, Галилей, Декарт, Ньютон, Эйнштейн… Все они – дети европейской интеллектуальной традиции. И вот тут нам снова придется вернуться к тем самым людям, которые любили ставить странные вопросы и спотыкаться о колодцы.
Путешествие в Элею: где начинается европейская наука
Чтобы понять, почему в Европе возникла наука, а во многих других регионах мира – нет в таком виде, приходится отмотать время назад: в V век до н. э., на Аппенинский полуостров, в город Элея. Туда на старости лет приходит мудрец Ксенофан. Он замечает занятную деталь: у эфиопов боги – чернокожие и кучерявые, у эллинов – светлокожие, с голубыми глазами. Ксенофан делает довольно разрушительный вывод: люди склонны придумывать богов по своему образу и подобию. А значит, значительная часть того, что люди считают «истиной», – просто мнения, которые не обязаны совпадать с действительностью. Чтобы узнать, как все обстоит на самом деле, одного мнения мало. Нужно идти путем мысли, рассуждения, а не только привычек, традиций и очевидностей. Эту идею подхватывает Парменид.
Парменид и Зенон: когда разум спорит с глазами
Парменид формулирует, казалось бы, простую мысль: «Есть то, что есть; а того, чего нет, – не существует». Да, звучит как шутка с философского факультета. Но Парменид решает идти до конца по пути чистой логики. Если нет небытия, значит: не может быть пустоты – все сущее сплошно, не может быть подлинного рождения и уничтожения, не может быть движения в привычном смысле. Прошлое и будущее с этой точки зрения тоже проблематичны: они либо уже не существуют, либо еще не существуют.
Ученик Парменида Зенон делает шаг дальше. Он придумывает апории – логические «тупики», в которые упирается наша мысль, когда пытается осмыслить движение. Самая известная – про Ахилла и черепаху: герой никогда не догонит черепаху, если каждый раз будет сокращать расстояние на половину, потому что делить путь можно бесконечно. Другая – про летящую стрелу: в каждый отдельный момент времени стрела занимает какое-то положение в пространстве и покоится в нем. Если время состоит из таких моментов – когда же она, собственно, летит? С точки зрения здравого смысла все это выглядит нелепо. Стрела летит, Ахилл догоняет, движение существует.
Легенда рассказывает, что однажды на занятии Зенона кто-то (в другой версии – Диоген) встал, прошелся по залу и сказал: «Вот вам и опровержение». Жест эффектный, но философски – мимо кассы. Зенон вовсе не отрицал, что мы видим движение. Он показывал другое: если наши рациональные выводы противоречат тому, что мы наблюдаем, вопрос не так прост, как кажется. И именно здесь начинается то, что позже станет европейской наукой.
Когда разум важнее очевидности
В русской культуре отголосок этой истории слышен у Пушкина:
«Движенья нет, сказал мудрец брадатый…
Другой смолчал и стал ходить…»
Обычно этот фрагмент читают как победу здравого смысла. Но философская традиция Европы сделала другой выбор.
Если возникает конфликт между тем, что мы продумали, логически обосновали и тем, что нам кажется очевидным, то доверять нужно не глазам, а аргументу.
Никто и никогда не видел, как Земля вращается вокруг Солнца. Чувства нам говорят, что все наоборот: Солнце движется по небу, а мы стоим на месте. Тем не менее мы принимаем гелиоцентрическую картину мира, потому что она рационально доказана и математически описана. Требование рационального обоснования – «покажи не жестом, а рассуждением» – и есть тот принцип, который Европа унаследовала от своих «непрактичных» философов. И именно он позже превратился в науку: со строгими доказательствами, моделями, экспериментами и проверяемыми теориями.
От апорий к картам колониальных империй
Теперь вернемся к нашей карте мира начала XX века. За европейской экспансией стояли не только армии и флот, но и:
• новая физика
• новая математика
• новая техника
• новая медицина
• новая организация знания
Все они выросли из одной фундаментальной установки: любое утверждение нужно обосновывать разумом и быть готовым пойти против привычной очевидности, если так требует аргумент.
Так что между: Зеноном, которые мучает учеников задачей про стрелу и инженером, рассчитывающим траекторию настоящего снаряда есть прямая, хоть и длинная линия. Между Парменидом, который сомневается в движении, и Ньютоном, который записывает его в формулах – та же линия. И между Фалесом, который так увлекся звездами, что упал в колодец, и тем, что Европа через несколько столетий запускает ракеты в космос – тоже.
Что остается от стереотипа
Стереотип «философия – непрактичная болтовня» удобен и смешон. Он позволяет посмеяться над теми, кто задает «слишком абстрактные вопросы», и спокойно вернуться к своим делам. Но если посмотреть на историю чуть шире, выясняется странная вещь: именно там, где люди позволили себе сомневаться в мнении и доверять мысли, там, где готовы были спорить не жестами, а аргументами, там, где приняли идею рационального обоснования – возникла наука, техника и та самая «прагматика жизни», которая затем переписала карту мира.
Философия действительно часто выглядит как разговор за столом, где «хорошо выпили и начали». Но иногда именно эти разговоры – о том, что есть, чего нет, движется ли стрела и почему боги похожи на своих поклонников – через столетия превращаются в лаборатории, университеты и новые политические карты. И, возможно, самый опасный стереотип о философии не в том, что она «непрактична», а в том, что ее влияние недооценивают – ровно до тех пор, пока очередная «абстрактная» идея не меняет мир.
Автор: Игорь Зенский