НАУКА И РАЗВИТИЕ ПРИНЦИПОВ МОРАЛИ (2/9)

Анализ развития морали в свете диалектического взаимодействия ее формы и содержания

Постоянная критика морали объясняется рядом причин. Дело в том, что к ней со стороны общества предъявлены как бы взаимоисключающие требования. С одной стороны, критикующие исходят из того, что существующая мораль не в полной мере удовлетворяет своему назначению – предотвращению поступков, не соответствующих сложившимся взглядам о должном, справедливом, добром и т.п. На основе этого подхода формируется такое требование к ее развитию, которое бы не допускало разрыва между сущим и должным.

С другой стороны, когда обнаруживается, что мораль действительно становится другой, что она развивается и в ней появляются новые элементы, то и такие события воспринимаются как нежелательный отход от «старых добрых устоев», как «повреждение нравов». Таким образом, получается, что плохо, когда в морали нет перемен, но плохо и тогда, когда они все-таки происходят.

Марксистское понимание специфики развития морали кладет предел такого рода критическим сентенциям. Согласно марксистскому пониманию, важнейшей особенностью морали антагонистического общества является ее раздвоенность, поскольку в классовом обществе нет единой морали: своя мораль была у рабов и своя у рабовладельцев, одна у феодалов и другая у крепостных. Чтобы понять те законы, которые лежат в основе развития морали, необходимо выяснить, каким образом связаны между собой не только ее предшествующая и последующая стадии, но также и те отношения, которые складываются между моралью различных классов одного и того же общества на данном этапе его развития.

Поскольку мораль, как и всякое другое явление, характеризуется присущими ей формой и содержанием, то влияние на нее науки должно вносить определенные перемены в форму и содержание данного духовного явления. Надо сказать, что методологическую роль категорий «формы» и «содержания» изучали главным образом в отношении искусства⁹⁰, но не применительно к морали. На «отсутствие глубокой разработки вопроса о форме нашей морали» указывает, например, М.Г. Журавков⁹¹. Есть и прямые высказывания о целесообразности изучения формы и содержания морали. «Хотелось бы подчеркнуть, – пишет А.А. Гусейнов, – плодотворность постановки вопроса о том, что… изменяется не только содержание, но и сама форма нравственности».⁹² На продуктивность изучения морали с помощью категорий формы и содержания указывается и в других работах. Л.Г. Гринберг обратил внимание на такое важное обстоятельство, как стремление различных классов использовать исторически сложившиеся о ней представления только лишь в качестве своеобразной оболочки⁹³. Аналогичных взглядов придерживаются и другие авторы. «Нельзя забывать, – отмечает М.Г. Журавков, – что нравственная форма вырабатывалась в практике человеческого общения»⁹⁴. Заслуживает внимания мнение Л.В. Коноваловой, которая полагает, что форма морали выступает в качестве способа связи морального знания. Говоря о морали религиозных людей, она отмечает, что знание религиозных заповедей есть моральное знание, которому «религия… придает свою оторванную от жизни форму», причем под моральными заповедями автором подразумеваются моральные нормы⁹⁵.

Вопрос о форме и содержании морали хотя и привлекает к себе внимание, но остается еще открытым и во многом спорным. Одни авторы рассматривают в качестве формы морали нормы нравственности, в то время как другие те же самые моральные нормы принимают за ее содержание. Таким образом, даже из этих примеров видны те трудности, с которыми связаны попытки определить форму морали.

Мораль, взятая здесь только как явление сознания, имеет глубокую и органическую связь с другими, более или менее близкими ей по характеру и структуре компонентами сознания, например с религией. Конечно, если подходить к пониманию формы морали как моральной норме, то в таком случае под «формой» имеется в виду лишь одна из определенных разновидностей морали, подобно тому как саму мораль рассматривают в качестве разновидности форм общественного сознания. Правомерность и данного использования термина «форма» едва ли стоит оспаривать.

Имеющиеся в вопросе о форме и содержании морали неясности приводят к значительным трудностям в понимании развития морали и ее связи с другими компонентами сознания, например научным знанием. При этом нельзя не отметить попытки определить форму морали через систему категорий самой морали – долга, справедливости, чести и прочих, переходящих от одной эпохи к другой. Эти попытки не всегда были успешными, поскольку форма морали зачастую представлялась как нечто исключительно консервативное, независимое от меняющихся общественно-исторических условий, и потому в развитии морали ее роль недооценивалась⁹⁶.

Предположение, что мораль под воздействием науки будет испытывать изменения и в своей форме, и в своем содержании, опирается на то, что с помощью этих категорий материалистическая диалектика характеризует наиболее глубокие изменения в развитии любого явления, рассматривая его новую качественную определенность как итог взаимодействия внешних воздействий с собственными внутренними изменениями. Использование категорий «форма» и «содержание» позволяет, кроме того, показать историческое движение данного явления, объяснить преемственность в его развитии и то новое, что появляется на каждой последующей стадии.

Применение к анализу развития морали общефилософских категорий позволяет показать специфичность этого процесса, его фундаментальные свойства и черты в данный конкретно-исторический период. «Представления о добре и зле так сильно менялись от народа к народу, от века к веку, что часто прямо противоречили одно другому», – писал Ф. Энгельс⁹⁷. При этом он специально предупреждал о том, что было бы ошибкой делать вывод, будто в силу этого «исчезает всякая нравственность, и каждый может делать и поступать так, как ему угодно». «Но так просто, – подчеркивал Энгельс, – вопрос все-таки не решается. Если бы это было действительно так просто, то ведь не было бы никаких споров о добре и зле, каждый знал бы, что есть добро и что есть зло. А между тем, как обстоит дело теперь? Какая мораль проповедуется нам в настоящее время? Прежде всего христианско-феодальная, унаследованная от прежних религиозных времен; она, в свою очередь, распадается в основном на католическую и протестантскую, причем здесь опять-таки нет недостатка в дальнейших подразделениях от иезуитско-католической и ортодоксально-протестантской до либерально-просветительской морали. Рядом с ними фигурирует современно-буржуазная мораль, а рядом с последней – пролетарская мораль будущего; таким образом… прошедшее, настоящее и будущее выдвинули три большие группы одновременно и параллельно существующих теорий морали… как мы видим, каждый из трех классов современного общества, феодальная аристократия, буржуазия и пролетариат, имеет свою особую мораль… мы можем сделать отсюда лишь тот вывод, что люди, сознательно или бессознательно, черпают свои нравственные воззрения в последнем счете из практических отношений, на которых основано их классовое положение, т.е. из экономических отношений, в которых совершаются производство и обмен»⁹⁸.

Отсюда видно, что Ф. Энгельс указал наиболее важные и перспективные подходы к изучению закономерностей развития морали, одновременно подчеркнув, что в своем развитии мораль лишь «в последнем счете» определяется социальной практикой, что свидетельствует об относительной самостоятельности морали и, следовательно, о наличии только ей присущих специфических закономерностей.

На эту особенность морали указывал и К. Маркс, говоря, что «мораль зиждется на автономии человеческого духа»⁹⁹.

Мысль об относительной самостоятельности морали опровергает взгляд, согласно которому всякие изменения в экономических отношениях будто бы автоматически сопровождаются изменениями самих основ морали. Опровержение такого упрощенного представления принадлежит Энгельсу, указавшему на сохранение христианско-феодальной морали в новых буржуазных условиях. И суть дела оказывается здесь в том, что система религиозного миропонимания не претерпела существенного изменения при переходе от экономического господства феодалов к господству капиталистов. Хотя история свидетельствует о совпадении по времени буржуазных революций с крупными достижениями науки, более того, многие научные открытия предшествовали буржуазным социальным революциям (открытия Галилея и Кеплера, триумф небесной механики Ньютона, имевшие место в XVII–XVIII вв.), все это, однако, еще не могло оказать существенного влияния на умы широких масс населения, на массовое сознание, поскольку эти умы все еще оставались под преобладающим влиянием религиозного миропонимания¹⁰⁰. Поэтому роль религии как одного из формообразующих факторов морального сознания за многие века ее существования практически мало изменилась. Такой вывод вытекает из приведенного высказывания Ф. Энгельса, когда он говорит о сосуществовании иезуитско-католической и ортодоксально-протестантской морали, т.е. о двух старых формах, на смену которым приходит в новых буржуазных условиях так называемая либерально-просветительская мораль, выполняющая роль переходной формы от старой феодальной к новой современно-буржуазной морали, рядом с которой, правда, начинает уже прорастать и пролетарская мораль будущего.

Мораль, по Энгельсу, не только имеет исторически определенную форму, но и сама эта форма, несмотря на сопротивление религии, не остается неизменной, а эволюционирует по мере и под влиянием наиболее существенных изменений в мировоззрении.

Тот факт, что Энгельс отводит исторически определенное место либерально-просветительской морали наряду с типично религиозными ее формами, дает основания считать, что успехи науки XVII–XVIII вв. хотя сами по себе еще и не привели к полному вытеснению религиозной формы морали, но все-таки не были и нейтральными по отношению к ней, поскольку под натиском новых научных данных происходили некоторые изменения в самом мировоззрении той эпохи, а вместе с тем и в форме морали. Имея это в виду, можно полагать, что одним из источников, одним из новых факторов, ответственных за организацию содержания, т.е. за форму либерально-просветительской морали, как раз и становились тогда теоретические достижения в области естествознания.

Указывая на прогрессивную роль науки того времени в качестве формообразующего фактора, Энгельс развивал идею о многообразии морали и специфике процесса ее развития.

О необходимости не упрощать проблему развития морали писал также и В.И. Ленин, который, приведя выдержку из Гегеля: «…если мы будем считать нравы спартанского народа действием его общественного строя и, наоборот, общественный строй действием нравов, то мы будем, может быть, иметь правильный взгляд на историю этого народа, но это понимание не даст все же никакого окончательного удовлетворения, потому что мы с помощью такого объяснения не поймем ни общественного строя, ни нравов этого народа. Понять это можно будет только тогда, если мы постигнем, что обе стороны отношения, как и все прочие особые стороны, которые вошли в жизнь и в историю спартанского народа, вытекали из того понятия, которое лежало в основе их всех», – сделал следующую запись: «…все “отдельные стороны” и целое (“Begriff”)»¹⁰¹. Замечание Ленина об «отдельных сторонах» (морали и науки) и «целом» (их единстве) углубляет «правильный взгляд на историю» не только общественного строя Спарты.

Отсюда вытекает следующий методологический вывод: нельзя правильно понять отношение между моралью и наукой вне исторически преходящей общественно-экономической жизни общества. Поскольку мораль непосредственно не связана с базисом, хотя именно последним в конечном счете она и определяется, то мысль Маркса (о том, что мораль зиждется на автономии человеческого духа¹⁰²), дополненная Энгельсом положением о многокомпонентном характере структуры морали, не только не освобождает от необходимости внимательного отношения к содержанию человеческого духа, а, напротив, побуждает к анализу структуры последнего, к изучению отношений между его компонентами, среди которых особого внимания заслуживают, с одной стороны, научные знания, а с другой – представления о последствиях предполагаемых поступков. Давний интерес к отношениям науки и морали применительно к данной проблеме породил немало перспективных догадок: «…соотношение реальностей морали и науки носит опосредованный характер. То, что открывается наукой, приобретает прежде всего политический, экономический, социальный интерес и затем моральное значение», – пишет В.Т. Ганжин¹⁰³.

Авторы, изучавшие специфику развития морали, и в частности вопрос о влиянии науки на данный процесс, так или иначе приходили к идее о том, что мораль характеризуется присущими ей формой и содержанием. Как известно, современная теория развития любых реальных явлений исходит из того, что источником развития являются внутренние противоречия, в числе которых определенное место занимают противоречия между формой и содержанием. Учитывая, что нравственная жизнь общества не существует как самостоятельный вид деятельности, хотя именно в мотивах и целях человеческой деятельности она и находит свое реальное выражение, становится очевидной потребность в анализе влияния науки на сами мотивы и цели, которые предшествуют любому осознанному человеческому поступку. Таким образом, в решении вопроса о влиянии науки на мораль в качестве непосредственного объекта данного исследования выступают от имени науки (социального института, вида деятельности и теоретических знаний) и морали (поступков, норм и мотивов поведения) теоретические знания, с одной стороны, и осознанные мотивы поведения – с другой.

Данный выбор не является произвольным. В науке, как известно, главной «субстанцией» является теоретическое знание, поскольку научные учреждения и протекающая в них научная деятельность представляют собой только средства для прогресса этой «субстанции».

Моральность или аморальность поведения определяется его мотивацией как специфическим аспектом целеполагания. Данная мотивация может и не совпадать с практической пользой для других людей; здесь важно только то, что именно хотел субъект, что он имел в виду: принести добро обществу, классу, группе, отдельным людям или причинить им зло. В сфере морали, конечно, важны не только практические последствия поступков, но и их мотивы, поскольку, если даже добрая мотивировка поступка не принесла результата в виде реального блага, сам мотив при этом не теряет своего морального значения – заключенная в нем склонность делать добро может при новых поступках дать в конце концов ожидаемый эффект.

Общество или социальная группа стремится эту устойчивую устремленность к добру внедрить, а точнее, воспитать в своих согражданах. Сложная система воспитательных мер формирует у индивидов и даже целых социальных групп глубокое уважение к общественно необходимым нормативам поведения. Но делается это не столько путем непосредственно дидактического воздействия на сознание воспитуемых, сколько через теоретическое обоснование и пропаганду руководящих принципов жизни в условиях исторически определенного образа жизни социальной группы, класса или общества в целом.

Исходя из того, что эти руководящие принципы как обобщение реалий и идеалов социального поведения представляют собой духовное начало морали, анализ их динамики необходим для верного понимания специфики морального прогресса.

Поскольку эти принципы включают результаты внутренней борьбы между личным и общественным, когда ее внешним выражением выступает борьба между формой (общественными требованиями) и содержанием (внутренней убежденностью субъекта), то для ответа на вопрос, влияет ли наука на мораль (а если влияет, то каким образом, каким путем это происходит?), полагаем полезным вычленить у принципов морали отдельно их форму и их содержание.

Форма морали. Ущербной стороной домарксистских воззрений, в которых зафиксированы попытки понять связь морали и науки, оказывается не только отсутствие классового подхода, но и взгляды на мораль как на нечто однородное, монолитное. Между тем нравственная жизнь общества является сложным образованием, в котором принципы, нормы, реальные поступки и отношения и т.д., обладая относительной самостоятельностью, по-разному взаимодействуют с детерминирующими их развитие факторами. Преодолевая изъяны в концепциях своих предшественников, оценив методологическое значение использования категорий «форма» и «содержание» в изучении морали, классики марксизма тем самым вывели проблему из тупика, направив ее по методологически перспективному пути теоретического решения.

Рассматривая феодальное и раннее буржуазное общество, Энгельс заметил, что при внешнем сходстве мораль того и другого общества имеет различное содержание. В связи с этим он ввел двойное название морали, так появился, например, термин «феодально-христианская мораль». Но ведь мораль того времени была христианской не только у феодалов и буржуазии. Христианской она была и у крепостных крестьян, и у пролетариев. Но говоря о «пролетарской морали будущего», Энгельс полагает, что подлинно пролетарской она станет лишь в будущем, указывая тем самым на преходящий характер влияния религии на развитие морали. Таким образом, введением двойного названия Энгельс характеризует мораль как со стороны формы (христианская), так и со стороны содержания (феодальная). Поскольку пришедшая к власти буржуазия увидела в христианстве своего духовного союзника, то это избавило ее от забот создания новой формы морали, так как ее классовые интересы были вполне совместимы со старым христианством.

Отсюда можно заключить, что при всем несходстве, а то и прямой противоположности моральных принципов мораль разных классов может иметь одинаковую форму. Но не следует ли отсюда вывод, что форма морали не зависит от содержания, что содержание морали свободно в выборе своей формы? Оказывается, что это возможно только лишь тогда, когда форма морали настолько широка, что ее связь со своим содержанием становится крайне слабой. В этом смысле мистический характер религиозного миропонимания наилучшим образом соответствовал задаче представить классовые интересы господствующего класса в качестве принципов морали всего общества. Вопрос, следовательно, сводится к тому, чтобы суметь при помощи формы придать морали данной социальной группы или класса видимость морали всего общества или человечества в целом.

Таким образом, групповые интересы могут приобрести характер общезначимых только тогда, когда в представлении людей они сольются, «приобретая… форму и значение идеальных интересов»¹⁰⁴. Добиться этого оказывается возможным, если удается подлинные интересы собственника, эгоиста, ростовщика замаскировать таким образом, что подавляющее большинство практически безрезультатную моральную заповедь «принимают за реальное действие…»¹⁰⁵. Предъявляя в качестве всеобщего требования ко всем людям свою собственную политику и нравственность, без существования которых она не может обойтись, буржуазия, как говорится, влила в старые мехи новое вино.

Применительно к общественной жизни фиктивный характер единства морали различных классов проявился в абсолютизации самостоятельности различных форм надстройки, имевшей, по словам буржуазных идеологов, свое независимое историческое развитие, из чего якобы проистекает возможность искоренения всех внутренних противоречий и в морали¹⁰⁶. С этой целью буржуазные идеологи, выражая интересы своего класса, стремятся избежать логических противоречий путем придания принципам буржуазной морали «всеобщего обличия», гримируя отстаиваемые ими свои классовые интересы в приемлемую и для других классов форму.

Оперируя общими абстрактными категориями и отрывая сознание от действительных отношений людей, от экономического базиса, идеологи буржуазии строят модели морали для «всех времен и народов» и при этом неизбежно теряют под собой реальную почву и впадают в глубочайшее противоречие. Немецкие теоретики, – пишут Маркс и Энгельс, – не могут преодолеть «кажущееся противоречие между формой, в которой эти теоретики выражают интересы бюргеров, и самими этими интересами»¹⁰⁷.

Вскрыв научную несостоятельность и классовую сущность такого подхода, основоположники марксизма доказали иллюзорность, призрачность всеобщего интереса в классовом обществе. Защитники буржуазии, говорят они, потому и не могут выбраться из «возвышенного и священного вздора», что хотят логически и нравственно оправдать отождествление своих потребностей с интересами других, противоположных им классов. Именно поэтому Маркс и Энгельс называют всеобщую форму морали видимостью, иллюзией, фразой. Они показывают, что каждый новый класс, придя к власти, утверждает свое господство еще и тем, что сложившуюся форму морали «более или менее сознательно, теоретически превращают в нечто самодовлеющее»¹⁰⁸. Борясь за свои интересы, эксплуататорский класс использует отвлеченные рассуждения об общественном благе для прикрашивания и обоснования своего экономического господства, находя в этой уловке моральное средство укрепления этого господства.

Маркс и Энгельс ставят перед пролетариатом и его идеологами задачу уметь видеть за «идеологическим дымом» буржуазной морали подлинные материальные интересы конкретных групп и классов. «…В исторических битвах следует проводить различие между фразами и иллюзиями партий и их действительной природой, их действительными интересами, между их представлением о себе и их реальной сущностью»¹⁰⁹.

Идеи Маркса и Энгельса о необходимости разграничения формы и содержания морали применительно к условиям революционных процессов новейшего времени развиваются во многих работах Ленина. На конкретных примерах идейной борьбы с народничеством, ревизионизмом, реформизмом и другими разновидностями буржуазной идеологии Ленин показывает лживость, фальшь моральных доктрин, апеллирующих к «всеобщей любви и совести» и другим «вечным началам» нравственности, и считает их опасными для дела формирования классового самосознания пролетариата, который «переживал в эпоху складывания рабочих партий эпоху более или менее длительного и упорного идейно-политического подчинения буржуазии»¹¹⁰.

В свое время распространение марксизма вынудило буржуазных теоретиков с целью сохранения идейного влияния в среде трудящихся признания «“всех” “истинно научных” сторон и элементов марксизма», чтобы затем превратить боевое учение пролетариата в «безвредную для буржуазии, святую “икону”»¹¹¹, т.е. в пустую форму. Имея это в виду, Ленин предостерегает, что за единой внешней формой, могущей иметь привлекательный для пролетариата вид, может скрываться противоположное его интересам содержание, которое проводят в массы буржуазные идеологи. На примере народничества Ленин раскрывает, как это по своему существу мелкобуржуазное течение «рядится в костюм “социализма”»¹¹². «Люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, – писал В.И. Ленин, – пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов» ¹¹³.

Еще в работах 1897 г. В.И. Ленин раскрывает тайну превращения классовых интересов во всеобщую моральную сентенцию, разоблачает нужду буржуазных «моралистов и моралистиков» в нравственных покрывалах своей идеологии. Уже самое «это облачение мелкобуржуазных прожектов в возвышеннейшие социальные панацеи приносит глубокий общественный вред»¹¹⁴, – отмечал он.

Вред классовому самосознанию рабочего класса в период революционных общественных потрясений буржуазия наносит тем, что гораздо активнее, чем прежде, берет на свое вооружение форму нравственных требований пролетариата, проводя типично буржуазные принципы.

Чем более осознает себя пролетариат как революционную общественную силу, чем сильнее подчеркивает он несовместимость своей морали с реакционной моралью, тем изощреннее и лицемернее становится моральный язык буржуазии. В этих условиях буржуазные идеологи обвиняют пролетарскую мораль в безнравственности, сектантстве, эгоизме, противопоставляя ее «гуманистической» морали буржуазии, защищающей якобы каждую личность. Поэтому Ленин, говоря о фальши всей буржуазной морали, основной удар критики направляет против ее фиктивной надклассовости. Так, разбирая взгляды Южакова, он с иронией пишет, что «г. Южаков, затронув вопрос о классах, поднимается на “широкую точку зрения”, такую широкую, с которой он может величественно игнорировать классовые различия, такую широкую, которая позволяет ему говорить не об отдельных классах (фи, какая узость!), а о всей нации вообще. Достигается эта великолепная “широта” точки зрения истасканным приемом всех моралистов и моралистиков, особенно моралистов-Kleindürder’ob»¹¹⁵. Здесь Ленин показывает, каким образом мелкобуржуазность приспосабливается к социализму, как с помощью «широкой» точки зрения буржуазные идеологи затушевывают классовое содержание своих теоретических построений. В работе «От какого наследства мы отказываемся?» Ленин прямо говорит, что практические мероприятия народников «по своему содержанию вполне буржуазны…»¹¹⁶, но народничество стремится приложить к ним мерки фальшивой идеализации крестьянской общины, прикрывая тем самым действительный экономический антагонизм в деревне патриархальностью сельских нравов.

Следовательно, намерение эксплуататорских классов утвердить свою мораль в роли общей морали становится возможным, потому что господствующие социальные силы не напрасно «стараются как можно отвлеченнее формулировать свои пожелания, выставить их абстрактными, отвлеченными требованиями “чистой” науки, “чистой” справедливости, а не реальными нуждами реальных классов, имеющих определенные интересы… Насущные вопросы каждого хозяина… народник усиливается ставить как общие вопросы, возвышающиеся над отдельными интересами»¹¹⁷. Разоблачая этот прием, Ленин анализирует идею равенства в аграрной программе народников. Выступая против одностороннего осуждения народничества и отмечая определенную правомерность народнической теории борьбы с крепостничеством, Ленин вместе с тем показывал, что защищаемая народниками идея уравнительности ведет не к социализму, как они представляли, а «толкает к последовательной буржуазной революции, ошибочно облекая это туманной, квазисоциалистической фразеологией… Реальное содержание того переворота, который кажется народнику “социализацией”, будет состоять из самого последовательного расчищения пути для капитализма…»¹¹⁸. В этом смысле теория народничества по своей форме есть «идеологический дым, иллюзия мелкого буржуа»¹¹⁹.

Таким образом, работы основоположников марксизма-ленинизма свидетельствуют о фиктивности «всеобщего интереса», в действительности являющегося не чем иным, как одним из средств для утверждения интересов господствующих классов и их партий. В классовом обществе, как показали К. Маркс, Ф. Энгельс и В.И. Ленин, общая форма морали призвана служить примирению интересов противоположных классов, составляющих единое общество, коль скоро китайская стена не отделяет один класс от другого¹²⁰.

Классики марксизма-ленинизма показали, что в одних и тех же условиях формируются сходные по форме, но различные по содержанию нравы, благодаря чему оказывается возможным ненасильственное подчинение всякого рода представлениям¹²¹. Глубокое различие условий жизни различных классов как в прошлом, так и теперь – причина глубоких различий в морали.

На ранних стадиях человеческого общества эти представления, как писали Маркс и Энгельс, получили свое выражение в религии, выступавшей в то время в качестве общей теории мира. Религия тогда была господствующим мировоззрением общества. Она играла роль духовного авторитета и в области морали. Отсюда следует, что присвоение религией права на моральную санкцию привело к тому, что сама религия стала настолько важным духовным фактором, что начала претендовать на роль арбитра в толковании поведения.

Будучи фактором, определяющим форму морали, религии порой удавалось достигнуть того, что заключенные в эту форму моральные принципы поднимались не только над отдельными лицами, но и над угнетенными классами в качестве высшей, внешней по отношению к ним силы.

Такая ситуация оказывалась возможной благодаря тому, что человек, неспособный объяснить явления действительности их истинными причинами, прибегал к гипотезе бога для приведения практических обстоятельств своей жизни в соответствие со своим общим пониманием внешнего мира. Поскольку моральные требования, отражающие образ жизни и деятельность тех или иных классов и социальных групп, имели религиозную форму, это помогало экономически господствующему классу удерживать такое место в системе общественного производства, которое соответствовало его практическим материальным интересам. Не в малой степени этому содействовало также и то, что религия адресуется, как правило, не к разуму, а к чувству. «Чувства масс вскормлены были исключительно религиозной пищей, – писал Энгельс, – поэтому, чтобы вызвать бурное движение, необходимо было собственные интересы этих масс представлять им в религиозной одежде»¹²².

Говоря об огромной инерциальной силе религии, Энгельс отмечал, что вплоть до последнего времени нравственные принципы преподносились буржуазией пролетариату «вперемешку с религиозными, непонятными догматами, в религиозной форме произвольного и ни на чем не основанного предписания»¹²³.

Значит, только учитывая ту роль, которую играет форма морали при внушении угнетенным чуждых их классовым интересам моральных требований, обнаруживается фиктивность «всеобщего интереса», якобы выражаемого этими требованиями.

Отсюда можно заключить, что поскольку в классовом обществе наиболее активно пропагандируемые принципы морали выражают интересы главным образом господствующих классов, то с позиций последних наиболее подходящей оказывается такая форма морали, которая бы позволяла, во-первых, путем маскировки их эгоистической сущности выдавать интересы господствующих классов за интересы всего общества и, во-вторых, которая бы наилучшим образом стимулировала как бы добровольное выполнение угнетенными требований, идущих вразрез с их собственными интересами.

Маркс, Энгельс, Ленин показали, что наиболее подходящим для указанной цели оказывается религиозное мировоззрение, поскольку оно характеризуется иллюзорной связью с действительностью, с одной стороны, и не менее иллюзорной, но представляющейся «очевидной», связью с будущей судьбой человека – с другой.

Имея в виду эти особенности религиозного мировоззрения, даже мыслители-атеисты, например Вольтер, оправдывали существование религии ее способностью укреплять моральные устои общества. Сознавая значение религии в качестве «моральной узды» и имея в виду пользу научно-технического прогресса, буржуазная идеология находит целесообразным вместо религиозной ортодоксии провозгласить «союз веры и знания». Говорить в этих условиях о соответствии формы своему содержанию не приходится. Старая болезнь идеализма теперь проявляется с особой остротой. Характеристика, данная Энгельсом философии Гегеля («Насколько идеалистична здесь форма, настолько же реалистично содержание»¹²⁴), полностью применима и к отношению между формой и содержанием морали эксплуататорских классов. Как известно, это внутреннее противоречие в самой философии было разрешено возникновением качественно новой философской системы – диалектического материализма.

Формирование новой коммунистической морали, которая своими корнями уходит в мораль угнетенных и прежде всего в пролетарскую мораль, представляет собой такую же революцию в данной сфере общественной жизни, каковой явилось возникновение диалектического и исторического материализма в области философии.

Анализируя проблему формы морали, нельзя обойтись без ответа на вопрос: что такое форма морали, как и чем она порождается, какую функцию выполняет? Подробный ответ на вопрос о сущности категории «форма» содержится в соответствующих трудах специалистов по категориям материалистической диалектики. В данном случае смысл понятия «формы моральных принципов», по нашему мнению, означает такую организацию элементов содержания, благодаря которой некоторое множество принципов морали функционирует как единое целое; форма, таким образом, выражает здесь взаимосвязь, субординацию тех требований, которые общество или класс предъявляет к своим членам для относительно добровольного исполнения.

Если отвлечься от некоторых частных особенностей, то можно сказать, что в истории общества известны три основных типа морали: бесклассового первобытного общества, классово-антагонистического и бесклассового коммунистического обществ. Им соответствуют и три типа мировоззрений: мифологическое, религиозное и научное. В качестве формосозидающего фактора морали в первом случае выступали вездесущие и всемогущие духи, во втором – вездесущий и всемогущий бог и в третьем – свободное от внешнего принуждения, основанное на познании необходимости сознание личности, которое в регулировании ее поведения играет роль генератора мотивов и ревизоров осуществляемых действий.

Конечно, как в прошлом, так и в будущем форма морали не была и не будет, да и не может быть абсолютной гарантией против случаев аморального поведения. Сомнения в чудодейственных возможностях духов, в неизбежности адских мук, как и в истинности наличного знания, являются одним из условий, в силу которого моральный выбор индивидов осуществляется в соответствии со статистическими закономерностями. Поэтому, признавая за формой морали несомненную стимулирующую роль, решающее слово остается здесь, во-первых, за характером, объемом и обоснованностью моральных требований (принципов) и, во-вторых, за совокупностью конкретных условий жизни индивида, оставляющих больше или меньше возможностей для произвола.

Элементами морали, составляющими ее содержание, являются прежде всего представления о таких общественных отношениях, которые отвечают насущным и важным общественным потребностям, и потому даже моральная заповедь «не убий» оказывается не чем иным, как идеологическим выражением самого элементарного и самого необходимого условия коллективного образа жизни. Но ведь и это требование имеет свои границы, так как его обязательность в древности ограничивалась чаще всего лишь пределами данного рода или своего племени¹²⁵.

В суровых, порой жестоких условиях первобытного существования для сохранения и поддержания коллективного образа жизни требовалось индивидуальное мужество членов данного общества. Поэтому к требованию «не убий», т.е. не посягай на жизнь других лиц, добавлялось другое, противоположное моральное требование – «будь мужественным», означавшее презрение к смерти ради общих интересов. С появлением частной собственности возникает необходимость ее защиты и средствами морали. Причем требование «не укради» дополняется требованием «будь щедрым». В этом же ряду находятся и другие требования (например: будь снисходительным к другим и взыскательным к себе). Отсюда видно, что содержание моральных требований своим острием направлено на защиту общественных интересов путем самоотчуждения, что мораль призвана решать не только актуальную, но и труднейшую социальную задачу на основе принципов, в которых находят свое выражение необходимые в данных исторических условиях интересы сохранения и совершенствования системы общественных отношений. Все возникающее сложно, – писал еще Аристотель. Сложной являлась и мораль даже в момент своего возникновения. В первобытном обществе «в основе морали, – пишет Б.А. Чагин, – лежали потребности, во-первых, хозяйственной практики, во-вторых, регулирования брачных отношений и, в-третьих, укрепления социального единства общины»¹²⁶.

Нужно, однако, отметить, что нельзя представлять формирование содержания морали таким образом, что тот или иной моральный принцип представляет собой прямое и непосредственное обобщение тех или иных социальных потребностей. Например, воспитание в человеке мужества требует самых различных средств: тут и демонстрация презрения к трусости, и показ общественного значения подвига, его прославление, и воспитание чувства собственного достоинства и т.д. Однако в практической жизни выбор средств воспитательного воздействия подчиняется, как правило, общей идее служения роду, племени, родине, идее предпочтения общественного интереса личному. Эта общая идея и оказывается доминирующим принципом в бесклассовом обществе. Добиться этого доминирования нелегко, особенно остра эта проблема в антагонистическом обществе, где ему противостоит частнособственнический классовый интерес.

Так, когда происходило разделение общества на рабов и рабовладельцев, интересы последних были явно противоречивыми: с одной стороны, действовал частнособственнический интерес, а с другой – интерес к уклонению от участия в трудовой и прежде всего материально-производственной деятельности, поскольку эксплуататоров не могла привлекать перспектива изнурительного труда – определяющего источника частной собственности. Разрешалось это противоречие классового общества благодаря тому, что с помощью государства эксплуататорское меньшинство перекладывало свои трудовые обязанности на эксплуатируемое большинство. Таким образом, господствующее положение морали господствующего класса, по словам Маркса и Энгельса, достигаемое посредством узурпации, обмана и искусственных уловок, явилось вопиющим нарушением принципов морали родового общества¹²⁷. И потому нет ничего удивительного в том, что мысль о «падении нравов» стара, как сама мораль. В антагонистическом классовом обществе высшим критерием, на основе которого возникают новые принципы морали, выступают фундаментальные интересы данной социальной группы или класса, так или иначе теоретически обосновываемые соответствующей идеологией.

Поскольку характерной чертой идеологии эксплуататорских классов является то, что ее принципы обычно формулируются в широких и абстрактных обобщениях, то благодаря этому появляется некоторая возможность вуалировать эгоистические интересы эксплуататоров, выдавать их за всеобщие. Разве это не подтверждается, например, широко пропагандируемым тезисом «общества равных возможностей», который призван морально оправдать вопиющее социальное неравенство при капитализме? В свое время Ленин постоянно подчеркивал, что такая маскировка усиливается в период назревания больших политических и социальных перемен в стране. В целях такой маскировки использовались разные средства, в том числе и наука. В России, например, в годы, непосредственно предшествовавшие первой русской революции, для усиления идеологического воздействия на массы под лозунгом подъема культурного уровня народных масс создавались различные общества, использующие пропаганду нравственных принципов для борьбы с революционным движением. В программу деятельности подобных организаций включались темы «Евангелие и наука», «Русская интеллигенция и церковь в их взаимных отношениях» и т.п.¹²⁸ Разоблачая вред пустых абстрактных форм для формирования пролетарской морали, Ленин писал: «Было бы нелепостью думать, что в обществе, основанном на бесконечном угнетении и огрублении рабочих масс, можно чисто проповедническим путем рассеять религиозные предрассудки. Было бы буржуазной ограниченностью забывать о том, что гнет религии над человечеством есть лишь продукт и отражение экономического гнета внутри общества»¹²⁹.

В рамках исторически определенных форм общественного сознания, отражающих экономические, политические, правовые и другие виды классовых интересов, важное место занимает система моральных принципов как основополагающий элемент содержания морали, как составная часть классовой идеологии. Поэтому изменения в морали являются прежде всего следствием изменившихся условий общественной жизни, находящих свое выражение в теоретических концепциях соответствующей классовой идеологии.

Пропагандируемый на Западе тезис о так называемой «деидеологизации» общества дает о себе знать и в сфере теории морали. Здесь в качестве альтернативы научному пониманию морали как составной части идеологии противопоставляется тезис о морали, не нуждающейся в идеологическом обосновании, о якобы имеющейся возможности, например, средствами генной инженерии, произвольно, независимо от социально-экономических условий придать человеку тот или иной моральный облик. Марксистско-ленинское понимание морали, в принципе несовместимое с вульгарно-биологизаторским подходом, исходит из того, что нельзя, да и не нужно придумывать мораль, поскольку она никогда не являлась и не является самоцелью, а всегда выступает лишь в роли необходимого и вездесущего регулятора общественных отношений.

Понимание морали как составной части идеологии не только не исключает, а, напротив, подчеркивает относительную ее независимость от экономических, политических, научных, эстетических и других факторов социального развития. А поскольку моральные принципы обладают некоторой автономией, то благодаря этому оказывается возможным использовать их самих в виде активного фактора для воздействия на экономические, политические и другие условия общественной жизни. Именно это обстоятельство имел в виду Ленин, когда говорил о том, что социализм строится не на энтузиазме, а при его помощи¹³⁰. Об относительной самостоятельности морали свидетельствует и ее способность отставать, а иногда и опережать действительность. «Если нравственное сознание массы, – писал Энгельс, – объявляет какой-либо экономический факт несправедливым, как в свое время рабство или барщину, то это есть доказательство того, что этот факт сам пережил себя, что появились другие экономические факты, в силу которых он стал невыносимым и несохранимым»¹³¹.

Содержание морали характеризуется также некоторой независимостью и от своей формы. В прошлом нередко случалось так, что прогрессивные для своего времени новые моральные требования облекались в форму, сложившуюся еще в условиях старого мировоззрения. Так, к примеру, уравнительно-коммунистические мечтания Мюнстерской коммуны облекались в религиозную форму, поскольку «Мюнстер был объявлен единой общиной (коммуной) “истинных христиан”, избранным богом городом, долженствовавшим стать оплотом грядущего всемирного “тысячелетнего царства Христова”, под которым подразумевалось наступление идеального мистического царства социального равенства»¹³².

Правильное понимание диалектики формы и содержания принципов морали имеет большое методологическое значение при выяснении роли науки в моральном прогрессе. Литература показывает, что в трактовке этого вопроса продолжают сохраняться значительные трудности. Одной из причин такого положения служит некоторая неоднозначность смысла понятия «содержание морали», что в свою очередь не могло не повлечь за собой расхождения в понимании той роли, которую наука играет в развитии морали.

Нечеткость представлений о содержании морали связана с вопросом об источнике этого содержания и с вопросом о носителях морального сознания. О.Г. Дробницкий, выражая одну из точек зрения, писал, что содержание морали включает три стороны. «Это – нравственная деятельность, представляющая собой не некий тип или сферу человеческих действий, а лишь аспект, сторону общественно-практической жизнедеятельности людей… Это, далее, моральное сознание – форма общественного сознания, отражающая социальное бытие человека под особым углом зрения… Это, наконец, моральные отношения – особые общественные отношения, возникающие между обществом, социальными группами и индивидами в рамках механизма нравственной регуляции…»¹³³

Несколько иной взгляд по данному вопросу принадлежит Т.В. Самсоновой, которая полагает, что содержание морали охватывает «духовный опыт масс, закрепленный в убеждениях, мотивах действий, оценках, привычках, эмоциях, обычаях…»¹³⁴. Другие авторы считают содержанием морали лишь моральное сознание, причем само оно ограничено совокупностью моральных норм. Л.М. Архангельский и Ю.Р. Вишневский пишут: «Мораль представляет собой диалектически сложную систему норм… Нравственная норма, отражающая единство духовной и практической сторон морали, является важнейшим стержневым элементом ее структуры»¹³⁵.

А.И. Титаренко полагает, что исторически определенное содержание морали есть не что иное, как «своеобразный состав и конфигурация взаимосвязи образующих структуру элементов (требований и запретов) со стержневым нормативным принципом»¹³⁶. Подобное мнение высказывалось и О.Г. Дробницким¹³⁷. Некоторые авторы расширяют содержание морали путем присоединения к принципам и нормам моральных оценок¹³⁸. Приведенными примерами не исчерпывается все многообразие подходов к понятию «содержание морали»¹³⁹. Но и отсюда видно, что различия в определении содержания морали остаются еще значительными. Мы не имеем в виду отдавать предпочтение какой-либо из названных точек зрения, поскольку каждая из них имеет свой рациональный смысл. В рамках поставленной задачи авторы должны затронуть и этот вопрос.

В связи с этим представляется целесообразным вычленить в содержании морали такой компонент, который мог бы быть более сопоставимым с наукой и которому в содержании морали принадлежала бы роль ведущего звена. Не стремясь к какой-либо унификации определения содержания морали, мы, однако, разделяем озабоченность Н.Д. Табунова, который считает, что разнобой в определениях морали препятствует выяснению роли науки в формировании нравственных качеств людей. «Даже в специальной философско-этической литературе не достигнуто единство взглядов относительно того, какое смысловое содержание связывается с термином “нравственность”, – пишет Н.Д. Табунов. – Одни авторы употребляют синонимически термины “мораль”, “нравственность”, которые, по их мнению, означают явления сознания (моральное сознание); другие понимают под моралью или нравственностью как моральное сознание, так и реальные поступки людей, их поведение; третьи предлагают обозначить термином “мораль” лишь моральное сознание, а термином “нравственность” – реальное поведение людей. Совершенно очевидно, что при таком понимании нравственности было бы удивительным ожидать одинаковых ответов на поставленный вопрос – о влиянии научных знаний на нравственные качества людей»¹⁴⁰.

Ставя своей задачей рассмотрение влияния науки на принципы морали, нам уже приходилось мотивировать свой подход. Остается лишь добавить, что этот выбор не является произвольным, поскольку здесь приняты во внимание следующие обстоятельства: во-первых, система этих принципов даже по формальным признакам оказывается ближе к науке, основное содержание которой представляет собой совокупность принципов, законов и теорий. Во-вторых, выше уже говорилось, что мораль есть форма добровольного самоограничения, отчуждения, и для того, чтобы личность шла на такую «жертву» добровольно, принципы морали должны быть ясными и убедительными свидетельствами их важности и необходимости. В пользу такого выбора говорит и то, что, например, именно принципы коммунистической морали определяют ее нормы, а не наоборот. Это, однако, не означает, что принципы морали привносятся извне; они представляют собой общественную реакцию на потребности социальной практики, в них отражаются уже возникшие или только возникающие проблемы социальных отношений. Обобщенное выражение этих проблем и представляет собой суть этих принципов. Не случайно Ленин всегда подчеркивал первостепенное значение изучения общих проблем: «…кто берется за частные вопросы без предварительного решения общих, тот неминуемо будет на каждом шагу бессознательно для себя “натыкаться” на эти общие вопросы. А натыкаться слепо на них в каждом частном случае – значит обрекать свою политику на худшие шатания и беспринципность»¹⁴¹. Это – в-третьих.

На примере важнейшей послереволюционной социальной проблемы Ленин показал, что в качестве основополагающего, доминирующего принципа коммунистической морали может служить лишь принцип преданности делу коммунизма, поскольку игнорирование этого принципа может превратить программу коммунистического строительства в очередную утопию. Разумеется, преданность коммунизму проявляется не в декларациях. Вопрос, кто и как служит коммунизму, трудный. В некоторых случаях делу коммунизма могут служить лица, далекие от понимания указанного принципа. Так, например, в первые годы после социалистической революции в нашей стране для организации новых вооруженных сил, материального производства, науки использовались старые, буржуазные, как военные, так и гражданские специалисты, которые еще не были сознательными строителями новой жизни. Поэтому их деятельность, объективно полезная для дела коммунистического преобразования страны, тем не менее в моральном отношении оставалась более или менее ущербной и потому требовавшей внимания и контроля. По мере морального перевоспитания этих кадров, т.е. по мере того, как старые специалисты на деле доказывали, что работают в интересах революции, «не за страх, а за совесть», необходимость в особом надзоре, конечно, отпадала, а вместе с этим возрастала эффективность их труда. Но сложность и трудность такого перевоспитания была все-таки большой. «…Даже в тех случаях, когда эти люди совершенно искренни и преданы своему делу, даже в этих случаях они полны тысяч буржуазных предрассудков, – писал Ленин, – связаны незаметными для них тысячами нитей с умирающим, разлагающимся и поэтому оказывающим бешеное сопротивление буржуазным обществом»¹⁴².

Таким образом, определяющий характер принципа преданности делу коммунизма органически вытекает из реальных потребностей строительства новой жизни.

Центральное положение этого принципа в коммунистической морали обусловлено тем, что именно преданность коммунизму накладывает свой отпечаток на разнообразную деятельность людей, потому что содержание этого принципа включается как необходимая составная часть в сознание строителей коммунизма и сохраняет свою актуальность на всех этапах развития новой общественно-экономической формации.

В свое время Маркс и Энгельс уделяли много внимания вопросу о том, какие принципы войдут в содержание коммунистической морали. В трудах Ленина, в Программе Коммунистической партии Советского Союза конкретизировано представление классиков марксизма о моральных принципах коммунизма, обобщены различные стороны нравственной практики строителей коммунизма.

Отсюда становится очевидным, что в понимании специфики развития морали вопрос о формировании ее принципов является кардинальным. И дело здесь не только в том, что в принципах морали отражаются наиболее актуальные аспекты общественных отношений, но еще и в том, что изъяны в самих принципах, как правило, влекут за собой далеко идущие неблагоприятные последствия. Ведь принципы морали не могут обойти те стороны отношений, которые жизненно важны для общества в данное время. Скажем, требование «будь мужественным» в условиях, когда отсутствует и не предвидится какая-либо реальная общественная опасность, не будет понятным, и тогда это требование снижает авторитет морали в целом.

Иное дело, когда само существование общества, его сохранение непосредственно зависит от того, насколько его граждане готовы во имя спасения общества идти на самопожертвование. И поскольку в реальной жизни та или иная опасность всегда имеется, то и требование мужества не устаревает. То же самое можно сказать о принципе «не укради», «соблюдай социальную справедливость», «помоги слабому», «добросовестно трудись» и др.

Конечно, с течением времени какие-то принципы перестают быть необходимыми, появляются потребности в новых. Еще Энгельс писал, что при коммунизме, когда материальные потребности всех людей будут полностью удовлетворяться, моральное требование «не укради» будет совершенно непонятным. Но поскольку таких условий пока еще нет, то не потерял своей актуальности и этот принцип.

В настоящее время в морали появляются качественно новые элементы, например, обострение экологической ситуации вынуждает серьезнее отнестись к той морали, которая пропагандировалась с позиций «разумного эгоизма».

Отсюда видно, что принципы морали, может быть, более, чем принципы той или иной науки, должны быть не только глубоко обоснованными, но и настолько понятными, чтобы осознание их необходимости достигало уровня самоочевидности, а категоричность требований или принципов морали должна быть общеобязательной.

Рассматривая принципы морали в качестве того ее содержания, которое является основой морального сознания общества и личности, закономерным представляется и вопрос об их числе. Полагаем, что данный вопрос даже в этой небольшой работе обходить нельзя.

Выше уже говорилось, что в классовом обществе каждый класс имеет свою мораль, в социально однородном обществе (первобытном, коммунистическом) возможна лишь одна мораль. Исходя из того, что объединение больших групп людей в тот или иной класс происходит на основе общности отношений к средствам производства, мораль каждого класса имеет только один основополагающий принцип. У общества товаровладельцев, у буржуазной морали, как показал К. Маркс, этот принцип таков: «…каждый заботится только о себе и никто не заботится о другом…»¹⁴³. «Коммунистическая мораль, за утверждение которой выступает КПСС, это – мораль коллективистская. “Один за всех, все за одного” – таков ее основополагающий принцип. Она несовместима с эгоизмом, себялюбием и своекорыстием, гармонично сочетает общенародные, коллективные и личные интересы…»¹⁴⁴

Итак, при всей противоположности идеологического содержания основа каждого из принципов буржуазной и коммунистической морали только одна.